Чрево и две струны

Тусклый, еле видный солнечный свет смешивался с пылью, веками лежащей на полу петляющих коридоров, по бокам которых словно стражники стояли металлические двери, от времени потемневшие и покрывшиеся ржавчиной по краям. Они были безмолвны, лишь иногда поскрипывали, будто вздыхали, устав видеть одну и ту же картину изо дня в день. Интерьер и пейзаж и вправду разнообразием не блистали — вокруг лежали заколоченные ящики, старая деревянная мебель, валялись исписанные аккуратным почерком листы бумаги, как скомканные, так и идеально ровные; сквозь грязные окна еле пробивались солнечные лучи и тускло блестела бирюза морских волн, что можно было назвать единственной прекрасной вещью, которую можно было увидеть в тех убогих комнатах, затерявшихся в бесконечных коридорах, на перекрёстке которых, словно немой страж, сидела фарфоровая кукла в жёлтом кимоно. На её лице красовались трещины, но шрамы не сумели изуродовать его, краска частично стёрлась, но очертания чёрных глаз и алых губ не исчезли с поверхности фарфора, одежда была потрёпана, подол и края рукавов вовсе были разорваны, жёлтый цвет выцвел с годами, но кимоно всё ещё прекрасно сидело на теле куклы, выглядя элегантно и мило, а шёлковые чёрные волосы, пускай и чуть поредевшие, блестели в слабом свете. Её маленькие ноги были обуты в крохотные деревянные сандалии, очень похожие на настоящие японские гэта. Среди всего сора и забытых вещей, находящихся в этом месте, кукла напоминала Госпожу, Хозяйку своих мрачных покоев, единственное проявление прекрасного среди серых металлических стен. Со свойственной всем особам голубых кровей гордостью она свысока смотрела на Кубо, хотя ростом была чуть ниже колена мальчика. Юный музыкант, однако, преклонил перед ней голову, после чего решил сел на колени, то ли чувствуя величие фарфоровой куклы, то ли просто дурачась, как это подобает любому мальчишке его возраста. Кубо вёл с игрушкой неторопливую беседу, поминутно восхищаясь её красотой, воспитанностью и умению красноречиво молчать, чем она и занималась весь разговор. Впрочем, после получаса философствования в компании немой собеседницы юный самурай уже собирался покинуть её общество и отправиться исследовать Чрево дальше, как вдруг нечаянно задел рукой куклу, ударившуюся об пол и покатившуюся по нему. Её длинные волосы выпали из пучка, закрыв лицо и спину. Мальчик нагнулся, чтобы поднять игрушку, но только он убрал смоляные локоны, чтобы ещё раз взглянуть на прекрасное фарфоровое личико, глазам Кубо предстала ужасная картина. От головы куклы откололось лицо, открыв пустоту, которая находилась под фарфоровой пластиной, искусно расписанной краской. Свисающая чуть лохматая угольно-чёрная копна волос с длинной чёлкой делала безликую куклы ещё более устрашающей, ведь её одежда, обувь, руки, ноги и причёска остались невредимы, но пострадала самая важная часть, на которую мы обращаем внимание, когда впервые видим человека или его фигурку. Игрушка перестала смотреть на мальчика тёмно-карими ласковыми глазами, очень напоминающими человеческие, ведь, лишившись зрения, она открыла в себе внутреннее тёмное око, находящееся внутри её головы. Око, от которого невозможно скрыть ничего, ведь оно так и норовит пробраться в душу, прощупать все боли и страхи и погрузиться в подсознание, которое оно знает гораздо лучше нас, хотя видит его впервые. Что-то сияло в голове сломанной куклы, поблёскивало золотом в тусклом свете, словно желая спрятаться от назойливых глаз, от которых не сумело уйти так просто. Издалека его сияние напоминало зрачок чёрного глаза, но когда Кубо прищурился и поближе посмотрел внутрь головы игрушки, он понял, что предмет имеет какие-то очертания, являясь отдельной частью, не принадлежащей кукле. Юный музыкант на свой страх и риск сунул руку глубже, чтобы достать интересующую его вещь, и каково было его удивление, когда в ладони он сжимал маленький ключик, блестящий драгоценным металлом. Но в тот момент в голове Кубо возник вопрос, ответ на который вёл в самые тёмные закоулки Чрева, расположенные на самых верхних этажах, которые, между делом, находились достаточно близко от него. Кто же решил спрятать ключ в голову этой прекрасной куклы и с какой целью? И самое главное — от кого и, может быть, для кого? Может, это сама судьба дала мальчику знак, что надо идти, чтобы хоть на пару шагов приблизиться к свету и правде? Судя по всему, Кубо так и решил, раз взял злополучный ключ с собой, идя навстречу новым злоключениям. Мальчик в пыльном красном кимоно, с растрепавшимися волосами, лёгким тканевым узелком и верным сямисеном за плечами поднимался всё выше и выше по пустынным лестницам, сохранявшим гордое молчание. К своему удивлению и ужасу, юный самурай никого не встретил на своём пути и не слышал ничего, кроме механического скрипа деталей и шума волн. Постепенно серые коридоры сменялись увешанными картинами стенами, на лестницах появлялись ковры, а в воздухе витал аромат благовоний. Обстановка вокруг напомнила Кубо его далёкую родину и даже заставила пустить слезу, будто подготавливая к моменту, когда тысячи солёных капель захотят упасть с его щёк. Мгновение не заставило себя долго ждать — изучая великолепные, богато обставленные покои, юный музыкант, окинув взглядом дальнюю стену, вдруг почувствовал, что на него кто-то смотрит, причём, кто-то до боли знакомый и родной. Кубо поспешил подойти к тому месту поближе и случайно столкнулся взглядом с портретом, который так пристально наблюдал за ним. На картине была запечатлена красивая женщина в коричневом кимоно с длинными смоляными волосами, часть которых была убрана в пучок, а часть лежала на плечах, а лицо закрывала фарфоровая маска, точно такая же, как у куклы, разбитой Кубо в начале его пути. Но не кукла всплыла в голове юного музыканта, когда тот увидел загадочный портрет, а гораздо более близкий человек, которого он однажды потерял, когда она спасала его жизнь, отдав свою. В образе холодной незнакомки Кубо увидел черты своей матери Сариацу, которая на этот раз, судя по всему, лишилась всех тех воспоминаний, которые успела накопить в течении жизни, став беспомощной, имея при этом магические силы, которыми владеют лишь божества. Случилось то, чего она так боялась — получила могущество, отдав свою память и чувства тёмным силам. Кукла сломалась, потеряв лицо, женщина сломлена, потеряв память — всё произошло именно так, иначе просто быть не могло. Однако луч надежды всё ещё светился в глазах, спрятанных под белизной маски, затерявшись в омуте гордости и равнодушия. Юный самурай ещё долго молча стоял, стараясь лишний раз не пустить слезу, держась стойко и спокойно, и лишь на прощание прошептал портрету: — Ты — цель моего похода... И конец пути. Тревога ежеминутными импульсами отстукивала ритм в сердце Госпожи, которое с каждой секундой каждого дня становилось всё более уязвимым и ранимым, что одновременно устрашало и утешало Леди, заточившую себя в железную клетку бесчувственности и амнезии. Хозяйка сидела за пианино, пытаясь сконцентрироваться на игре и нотах, но мелодия всё равно получалась фальшивой, словно играла её не статная женщина в фарфоровой маске, а некто другой, чья сущность, если признаться честно, заставала женщину не в первый раз. Сегодня она пробуждалась в её теле дважды, всегда под аккомпанемент голоса Леди, о существовании которого она хотела бы давно забыть, но он упорно не желал покидать её, вырываясь из её души под одну и ту же мелодию, которая сейчас покрыла всю комнату, будто освещая самые тёмные углы. У Госпожи с каждым годом оставалось всё меньше сил противостоять своей природе, скрыть её ото всех, слиться с тьмой, пожирающей всё Чрево изнутри. Хозяйка наконец-то поняла, что именно от неё исходит вся та ненависть и злость к своему существованию, к плавучему механизму и всем его обитателям, ни одному из которых женщина никогда не сказала доброго слова благодарности за их работу и присутствие, ко всему миру, который, казалось, объединился против неё и пытается сломить Госпожу. Обыкновенное недовольство собой за тысячи лет переросло в огромную душевную рану, которую невозможно залатать так просто. У Леди остались лишь два варианта того, как же поступить в таком случае - либо дать ненависти победить её тело, либо самой расправиться с ним. Выбор остаётся лишь за Госпожой...