Хвостик

Я никогда не относился к осени как к чему-то волшебному, особому. Осень как осень – обычное время года, еще один период моей бренной жизни. Разве что природа выглядит иначе: листья покрываются золотом или же пылают жарким огнем. Всё вокруг настолько ярко-рыжее и желтое, что кажется будто попал в остановившийся пожар и кружишь, кружишь по нескончаемому лабиринту пылающих крон, утопая в этой ряби. Но в душе моей не было необъяснимой радости, как у многих. Скорее даже наоборот: я чувствовал себя подавленным меланхоликом и пессимистом одновременно. Смотрел на медленно парящий красноватый листок клена, а сам думал о том, как же коротка жизнь на самом деле. И нет в ней ничего прекрасного и радостного. Одни тревоги, переживания и разочарования. На меня словно нападает грусть, перерастая в хроническую хандру. Для других сентябрь — это время поэзии, вдохновения и романтики. Я же становлюсь холодным и серым ворчуном. Даже если не хочу обидеть человека, я все равно ему нагрублю против своей воли. И вины за это не почувствую. Мне будет все равно. В такие моменты я чувствую себя дырявым, словно носок, в котором сделали дырку. И пробоина с каждым разом становится все больше и больше, съедая меня и выпуская наружу тот самый темный негатив. Осень поистине забавное время года – чего только не пробудит в людях. Только во мне она пробуждает совсем не то, чего бы хотелось. Как будто на мир смотрит другой я: тот самый закрытый, эгоистичный и пессимистичный, «темный» Виктор. Я никогда не был хмурым на людях: всегда улыбался и старался поддержать других, подавал руку помощи. Только для меня этого никто не делал, пользуясь безграничной добротой. Быть оптимистом, значит копить и закрывать от других свои плохие эмоции. Иногда надоедает вечно улыбаться, делая вид, что все вокруг прекрасно и замечательно. Я вздохнул. Каждую осень вздыхать все тяжелее, а в груди так и распирает от непонятного ощущения тяжести и горечи. Осенний лес. Момидзи – так вроде называют сезон красного клена в Японии. Зачем я снова здесь? Ради чего? Не знаю. Под ногами шуршат опавшие листочки. Они настолько красные, что иногда у меня ощущение будто я утопаю в кровавом мареве. Если задуматься, то здесь даже красиво. Японцы не зря любят по долгу любоваться природой, часами наблюдая за опаданием клена или вишни. А мне нравится наслаждаться тишиной: я люблю остановиться перед деревом, закрыть глаза и слушать легкое ничего, разбавляемое шелестом ветра. Кроме лисов здесь нет больше ни одной живой души. Кроме него… — В-виктор… — опять его слабое дыхание и тихий ненавистный голос. Что это: галлюцинация? Я прошел мимо, даже не обернувшись. Зачем? Не хочу. Слышу шуршание лап позади себя. Боится подойти ближе, но не сдается. – Виктор… — и как у него только получается так быстро менять форму? Стройный, худой, все с такими же виноватыми карими глазами, темными каштановыми волосами, из которых торчат прижатые лисьи уши. Юри… — Тебя не было год. Я ждал встречи с тобой, — смотрит прямо в глаза. Хвост нервно дергается, а тонкие изящные пальчики теребят ворот одежды. Нервничает, кусая щеку изнутри. — А я нет. Иди куда шел, лис. Давай не будем портить эту осень друг другу, хорошо? — Ты изменился, Виктор… — шепчет себе под нос, боясь сделать шаг на встречу. Между нами повисла долгая молчаливая пауза. Я чувствовал, как она давит на мои плечи тяжелым камнем, в груди застрял ком, а смотреть на лиса я не могу: взгляд не задерживается на нем. Не могу смотреть в эти обманчивые карие глаза. — Не уходи! — останавливает меня кицунэ, услышав, что листья зашуршали от моих шагов. Он хватает меня за локоть, умоляюще заглядывая в глаза. На его всегда спокойном лице никогда не было такой эмоции как сейчас. — Я знаю, ты злишься на меня, но… Я не хотел, чтобы получилось так. Ты уехал, и мы даже не смогли поговорить нормально. Я весь год ждал тебя и теперь не могу упустить свой шанс. Пожалуйста, Виктор… — ложь. Наглая ложь. — Это все драматично, конечно, но не для меня, — слегка ироничный смешок. — Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Забудь меня, Юри, а? — Ты… Неужели ты ничего не чувствуешь? — Представь себе! — рявкнул я и это даже получилось громче, чем я планировал. Лис нахмурился, но в глазах все равно плескался ничем не прикрытый страх. — Вспомни благодаря кому я вообще ничего теперь не чувствую. Ты обманул меня, Юри, — мальчик продолжал неподвижно стоять на месте, сжав челюсть. Выхватив свою руку, я отошел от него на несколько шагов. – Если ты хотел меня убить, то почему вернул к жизни обратно, лишив меня каких-либо эмоций? Я ни посмеяться, ни улыбнуться не могу, да что там: даже мужскую скупую слезу не пророню. Я тебя ненавижу. — Что мне сделать, чтобы ты простил меня? — лис словно пропустил мои реплики мимо своих пушистых ушей, резко подняв голову и воззрившись на меня. Какой взгляд: пылающий и решительный. Поддельный. — Не знаю, может убьешься? Или кицунэ бессмертны? – я совсем не хотел говорить такие слова. Ляпнул не подумав и даже не придал значения. Словно это сделал другой я. Губы выдали жалкое подобие смешка: холодного, с толикой издевки. В какую же бессердечную тварь я превратился за этот год. Когда я стал таким жестоким эгоистом? Меня больше не волнуют чувства других людей, мне плевать на их мысли и жизнь. А может я просто завидую их способности так беззаботно улыбаться, громко смеяться или рыдать горькими слезами. Не то, что я: стоять столбом с каменным лицом, не умея понять чужую боль. И чертова осень здесь совсем ни при чем. …Я ушел от него тогда, даже не обернулся, чтобы увидеть озорство в его глазах, кривую улыбку и усердие, которое он сделал тогда, чтобы не проронить слезу. Я представляю, как сильно билось его бессмертное сердце от моих слов, совершая опасные кульбиты в грудной клетке. Ушел, не сказав, что мои слова были глупой злой шуткой, порожденной моей обидой. Кроме этих поганых чувств, которые и так ощ.ущаются еле-еле, у меня больше никаких нет. Жить вечно недовольным трудно. Придя на следующий день в царство красного клена, я не обнаружил Юри. Ни в лиственном ковре, ни под стволами деревьев. Его не было и среди обычных лисов, которые просто бегали по своим делам туда-сюда. Меня это даже не насторожило, и я продолжал думать о своих проблемах. Эгоист. Мне стыдно за себя самого, хотя я и забыл, что такое стыд. Не знаю, как он проявляется. И пока я стоял, рассматривая тревожно развивающиеся тонкие ветки, словно предупреждение о не ладном, я не заметил выстрела. Глухого четкого выстрела, как будто стреляли в меня. Я даже застыл на месте: время, словно замедлило свой черед, вокруг все стало ватным и медленным. Я знал, что стреляли где-то далеко, но ощущал это на себе. Сердце опасно зашевелилось в груди, будто бы стряхивало с себя корку льда безразличия. Я не помнил, как ринулся в глубь кровавого леса, как бежал по лиственному ковру, всматривался в каждый закуток, а в ушах до сих пор гудел выстрел, хоть он и закончился уже как минуту назад. Я снова превратился в статую, широко раскрытыми глазами уставившись на действительность. Лис... Неподвижный, в красном ковре листвы. Это же листья, да? Он слабенько поднял на меня свою мохнатую морду, нечитаемым плывущим взглядом уставившись на меня. "Теперь ты простишь меня?" — раздалось в моей голове. Я медленно, будто бы сам был подстрелен охотником, подошел к кицунэ, опустившись на колени перед этим жалким маленьким тельцем. Юри посмотрел на меня, потершись о мою холодную ладонь и замер на месте. Не единого движения, шевеления, вздоха - ничего. Лис начал холодеть. — Хвостик... — только и смог обронить я ласковую кличку, которую сам ему и дал год назад. Я не чувствовал ничего. Ни радости от его поступка, ни горя. Даже не могу выдавить из себя жалких слез! Я как будто все это время был мертвым каменным истуканом и давно уже покинул ту радостную жизнь. Я ушел тогда из кровавого леса, без единого бранного слова или раскаяния, чувства вины и слов искупления. Кажется, я оставил часть себя там и тогда застрелили не только кицунэ, но и меня... *** Год прошел быстро и незаметно. Я не смог уехать обратно в Россию и остался здесь, в Японии. Я не мог больше жить нормально и думать о чем-то здраво. Каждый раз я видел перед собой маленького рыжего лиса с миндалевидными темными глазами коньячного оттенка, его пушистые ушки и длинный темно-рыжий хвост. Только вот каждый раз он смотрел на меня тем же потемневшим взглядом своих стеклянных глаз, валялся в кровавой листве и не смел двигаться. Я будто бы целый год находился в трансе. Не замечал движения времени, смены сезонов, жил как во сне. За весь год я не сказал ни слова, не проронил ни одной слезы и чувствовал себя... А как я себя чувствовал? Бесформенным существом, равнодушной и бессердечной эгоистичной тварью. Я задавался вопросом: почему лис поступил так? Почему я сказал ему те злые слова? Почему я струсил и ушел, даже не сумев прикоснуться к холодному трупу? Ответов на эти вопросы у меня не было. Юри... Это единственное существо, которое я смог полюбить, но не смог простить. Снова осень... Прекрасная пора знакомств и романтики. Я каждый день приходил в кровавый лес кленов, каждый раз оставаясь с ним наедине. Наверно это меня и держало на плаву. Снежный, зеленый, мертвый, цветущий — я видел его любым. Клен прекрасен не только осенью. Но в сезон Момидзи он особенно прекрасен и напоминает мне о моих ошибках. Здесь много игривых лисов и теперь они даже не так сильно боятся меня, зная, что для них всегда припасено лакомство. Только это не заменит мне моего Лиса... Кленовый лист с правильной идеальной формой. Покрасневший, где-то уже почерневший. Прямо как я. Совсем скоро он сорвется с ветки, упадет на землю, сгнив. Когда-нибудь и я сорвусь со своей ветки, упав окончательно. Небо сегодня заслонено тяжелыми облаками. Кажется, обещали дождь. Ежедневная хандра набирает обороты, становясь особенно тяжелой. Я не хочу сегодня уходить раньше, даже если идет дождь. Пускай. Я все равно не почувствую его: мне будет все равно, намокну я или простужусь и слягу с пневмонией на долгие месяцы. Мне все равно. Смотрю на дрожащий листок, смотрю, как с его резных концов скатываются дождевые капельки и падают на каштановые волосы... Галлюцинации? Я схожу с ума? Поднявшись с мокрой лавки я смотрю в эти коньячные глаза, живее всех живых с плескающимся озорством и не скрываемой радостью. На макушке нет лисьих ушей. Он улыбается, босыми ногами подходя ближе. Сзади нет бурого хвоста. Лишь тонкая длинная намокшая рубашка липнет к худому телу, заставляя его подрагивать. Каштановые волосы свиваются в кольца от дождя, а он продолжает улыбаться как маленький ребенок. Я чувствую как по моей щеке скатывается влага. Дождь? Нет... Я срываюсь с места, чтобы обнять моего лиса, чтобы убедиться, что это он. Холодный и подрагивающий, обнимает меня своими ручками. Я рыдаю как ребенок на его плече, как ни рыдал никогда за последние три года. Прижимаю его к себе, боясь, что он снова пропадет. — Виктор, — шепчет мне на ухо, — ты дождался меня. — Прости... Прости меня, Хвостик! Я никогда больше не отпущу тебя, — его пальчики зарываются в мои волосы. Он скучал... Кажется, теперь я люблю осень больше чем другие времена года...