Ну почему же никому...

Бинх безостановочно пил. Точнее, он бы и рад бросить это дело, но не понимал, какой смысл. Он один, даже поговорить не с кем. И в глубине души он чувствовал, что скоро помимо пьяницы-доктора появится ещё и пьяница-полицейский. Деревня, где спиваются немцы. Он сплюнул. Ну что за мысли в голову лезут? Пора уже вернуться обратно в участок и успокоиться. А его бывшие сослуживцы сейчас на балах, да с красивыми дамами... — Александр Христофорович... — Сгинь с глаз моих! Тесак послушно уходит, аккуратно прикрыв дверь. Саша остаётся один. Совсем один. Один в этой деревне, один в этой жизни. Он в бессильной ярости ударяет кулаком по столу, чуть не разбивает чернильницу — выпитое даёт о себе знать, и слышит непривычно тонкий звон. Оглядывается и видит опрокинутую чашку с чаем, которая стоит там, видимо, с обеда. Бинх медленно ставит чашку в прежнее положение и завороженно смотрит на лужицу, которая лениво расползается по столу. Ему принесли чай, когда он даже не просил. Более того, его даже в участке не было, просто кто-то (впрочем, он точно знал, что это Тесак, но тогда ему бы пришлось признать, что он зря его прогнал, поэтому кто-то) принёс ему чаю, потому что...позаботился о нём...? Он ещё несколько секунд предаётся смешанным чувствам, а потом мотает головой, решительно берёт тряпку и вытирает всё это безобразие. Что он нюни распустил, как баба какая, вон, отчёт запачкал, придётся переписывать. Но это было скорее напускное ворчание, потому что настоящей злости ни на чай, ни тем более, на того, кто его принёс, он не испытывал. Январь. За окном снег падает даже не хлопьями, а какими-то большими и уродливыми ломтями, а вот в Петербурге... Александр Христофорович сидит в участке в гордом одиночестве — даже Тесака с боем удалось отправить домой, хотя он долго возмущался, что не оставит непутёвого начальника одного. Теперь Бинху никто не мешал работать. Но он почему-то не работал. Смотрел на снег, на непривычно пустой угол, в котором обычно возится Тесак и в целом на обстановку. В последнее время он был так занят ( или убеждал себя, что занят), что даже толком не смотрел вокруг. Сначала приезд, потом чья-то свадьба, на которой он был, пожалуй, единственный раз по-настоящему занят, потом вся деревня ни с того, ни с сего ополчилась на какую-то рыжую девушку, решив, что она ведьма, и ему приходилось проводить профилактические беседы на тему того, что нечисти не существует. Полицмейстер закрыл лицо руками. Он вспоминал это как страшный сон, такое чувство, что прошло много лет, хотя минуло только несколько месяцев. Его начинало клонить в сон, в участке было непривычно зябко, но оно и понятно: печку-то топить некому. Бинх уже пожалел, что отказался от помощи Тесака. Всё-таки он хотел как лучше. За этими размышлениями он провалился в сон, пометив где-то глубоко в сознании, что завтра утром он непременно будет кашлять. Наутро Саша не только не кашлял, но даже не ощущал себя как человек, который всю ночь провёл в холодном помещении. Это было логично, потому что на плечи ему кто-то (когда он уже избавится от этого?) накинул огромный красный плед, расшитый какими-то чудны́ми орнаментами. При более детальном рассмотрении, становилось понятно, что изображения связаны между собой и являются чем-то вроде истории в картинках. Вот действительно, кто же во всей деревне собирает всевозможные истории да легенды? Вопрос повис в воздухе, потому что Бинх внезапно осознал, что на часах дело близится к пяти часам утра. Он по армейской привычке просыпался ни свет ни заря. Вся Диканька ещё спала мирным сном и никого из его помощников не было на месте. То есть, кто-то специально пришёл ночью, чтобы не дать ему простудиться. Его взгляд упал на бумаги, на которых виднелись желтоватые разводы от чая. Столько времени прошло, он этот отчёт уже давно переписал и куда нужно отправил, а эти листки несчастные всё никак выкинуть не может. Бабка-барохольшица, ей богу! В следующий раз Бинх напился на свой день рождения. Единственной из его прежнего окружения, кто его поздравил, была сестра. Она писала очень тёплые (и, он был уверен, искрение) слова, но всё равно она была так невыносимо далеко, в том далёком чудесном месте под названием Петербург, в которое ему вход был закрыт . Александр Христофорович сидел на берегу запруды и плакал. Это был единственный день в году, когда он мог позволить себе такую слабость, даже не догадываясь, что из-за дерева за ним робко наблюдает его помощник, который приготовил ему сюрприз и весь день прождал в участке и который в данный момент душу был готов продать, лишь бы начальнику стало хоть чуточку легче. И опять один из тех длинных вечеров, в который делаются все отчёты. Уже скоро год, как Бинх в ссылке, а привыкнуть он так и не может. Ходит, бубнит себе под нос. Вообще, он не терпит нытья. Кто много жалуется на жизнь, меньше всех получает, но в такой ситуации любой надломится. Бинх резко встаёт со стула, чуть не опрокидывая его, обходит стол и начинает рыться в каких-то бумагах, злясь, что не помнит, куда их положил и что даже отчитать за это некого. — Никому-то я здесь не нужен, — сквозь зубы произносит он, решив, что сетовать на судьбу — лучший выход. Внезапно он чувствует, как чужие руки неуверенно смыкаются вокруг его груди, мягко прижимая к себе. Полицмейстер настороженно замирает, потому что думал, что один в участке, потом вспоминает про Тесака. Вечно он где-то рядом, только под ногами путается. Но отталкивать его совершенно не хочется. — Ну почему же никому...