Если бы вы знали

      Николай стеснителен до такой степени, что заливается румянцем, поднимая испуганные глаза на следователя, когда тот просит показать ему скомканный лист бумаги с неразборчивыми каракулями, начертанными дрожащей рукою в припадке. А у Якова имеется лишь неясное желание убрать с лица молодого человека темные пряди волос, чтобы обзор на яркие глаза не закрывали.       Юноша смотрит на него так же загнанно, когда Яков приходит к нему утром следующего дня, сообщая о своем отъезде. Страх и любопытство в мутных со сна голубых глазах, рваное движение навстречу, когда следователь протягивает ему уцелевший экземпляр «Ганца Кюхельгартена». Писатель позволяет себе очаровательную полуулыбку, как только Гуро соглашается взять его с собой, в то время как сам Гуро ликует, пусть и отражается его радость только в победоносном блеске глаз.       Он его приручает, мало-помалу влюбляя в себя, заставляя почувствовать себя нужным. А Гоголь послушно ведется, и Яков только что не урчит от удовольствия, когда Николай впервые коротко прижимается губами к его губам; он и сам не прочь притянуть мальчишку в объятья, ощутить, как мелко вздрагивает стройное тело в его руках, как чужие ладони несмело ложатся на плечи. Все-таки жалко будет отпускать его, но дело есть дело, и Гуро не отступится.

***

      У тусклых свечей есть один-единственный плюс — в полумраке, который они создают, не виден румянец. Зато хитрый огонёк в глазах Гуро отчетливо сверкает, встречаясь с испуганными светлыми глазами напротив; его лицо так близко, что Николай чувствует дыхание на своей щеке. Его целуют мягко, но уверенно, отстраняются, заправляют выбившиеся пряди волос за ухо, и снова целуют, словно душу пьют из приоткрытых губ. До кровати идти полдюжины бесконечных шагов, и Гуро сажает Гоголя прямо на письменный стол, сгребая забытые там листы с сочинениями в одну кучу, отодвигая на край; настойчиво вклинивается между разведенных ног, обхватывает ладонями за талию. Нужно ближе и теснее, чтобы чувствовать чужое сердцебиение грудью, таять в чужих руках и жить тихими вздохами друг друга.

***

      Гоголь верил, до этого дня верил, что может быть счастлив. И упиваясь слепой надеждой, хрупкой, но блестящей так призывно, коротал пасмурные дни за мечтами и грезами, подогреваемыми только теплыми взглядами Якова. Что же осталось ему теперь? Николай старается не думать о неприятно ноющем запястье, о бледных, почти незаметных цифрах, проглядывающих теперь на тонкой коже. Он не может разобрать постоянно меняющееся число, но что-то ему подсказывает — оно неумолимо приближается к нулю.       Промозглый вечер не сулит ничего хорошего, ровно так же, как и холод, которым пропитаны нечаянные взгляды, что Гуро бросает на несчастного Гоголя. Сгущаются сумерки, ложатся сизой дымкой у дверей особняка, стелются под ногами. Во мглу, глухую и тихую, в серость, окутывающую Диканьку и окрестности, алое пальто следователя не вписывается. Сам Яков Петрович не вписывается, будто нарочно иметь ничего общего не хочет с угрюмыми покосившимися домишками, пронизывающим ветром и сумрачным небом, — Николай вдруг осознает это с пугающей ясностью. И сердце пропускает удар.       Все — игра, жестокая, продуманная до мелочей шахматная партия, а Гоголь — пешка, которой каким-то образом удалось избежать меча безжалостного короля. Но от собственных мыслей, что роятся в голове беспорядочным вихрем, не убежать, не закутаться в отсыревшую крылатку. Сесть бы и обдумать все как следует, а не метаться будто между сном и явью, выпадая из последней все чаще и чаще. А запястье жжет нещадно, будто раскаленной плетью стегает, и Николай уже о смерти молить готов, лишь бы закончилась это жестокая комедия с ним в главной роли. И улыбки все лживые, и клятвы. И люди. «До встречи в Петербурге» Не будет никакой встречи.       И карете не суждено остановиться на затопленной низким туманом дороге, и Яков Петрович не увидит, как Николай готов уже и вслед бежать, да не может, будто громом пораженный стоит, смотрит невидящим взглядом на свое запястье, сжимает его здоровой рукою. Только в сердце Якова что-то болезненно так ёкает, но тут же затихает, уступая место легкому раздражению. Вздрагивает следователь, смаргивает неприятные чувства, успевшие за короткое время в груди зародиться. «Глупый мальчишка! На что понадеялся?»

«Три»

      Цифра черными чернилами прорезается сквозь почти прозрачную кожу. Гоголя ведет, он падает на колени прямо посреди дороги, в развезенную грязь и слякоть; судорожно вздыхает, обжигая легкие холодом осеннего ветра. У этого времени года есть свой запах — терпкий, горьковатый даже, но для Николая осень пахнет порохом и сталью. И смертью.

«Два»

      Запястье жжет нещадно, рука будто горит изнутри. Удаляющийся грохот каретных колес гулким эхом отдает у Николая в голове, перед глазами меркнет все, стоит только блеск глаз чужих, темных и смотрящих холодно, теперь холодно. Фразы колкие глухо звучат, затуманивая сознание. Сердце замирает, будто сковывает его невидимый обруч.

«Один»