Алая тьма

В ней слишком много тьмы - как будто целая пропасть внутри заполнена этой густой, алой темнотой. И Ванде отчаянно нужен свет, чтобы никогда не узнать ей дна. После смерти Пьетро, ее близнеца и единственной родной души - нужен больше, чем когда-либо прежде. Ей отчаянно нужен Стивен Роджерс - с его правилами и подчас непонятными принципами, отвагой, стойкостью и беспримерной, беспричинной добротой. Той самой добротой, которой хватает даже на Ванду с ее алой тьмой внутри. Когда этот свет понемногу начинает истаивать и в нем, исчезая из голубых глаз и улыбки, Ванде становится жутко и больно. А потом с ними случается Лагос, и что-то безвозвратно надламывает в них обоих. Когда Стив входит в ее комнату, она тупо рассматривает свои пальцы, словно пытаясь разглядеть на них кровь тех, кто погиб, когда она пыталась спасти его от Кроссбоунса. Новенький айпод - подарок Старка за вынужденное заключение, валяется в углу ненужной игрушкой. Вместо музыки в ее голове крутятся имена на чужом и странном языке, десятки имен тех, кто по ее вине уже никогда не вернется домой. Как Пьетро. Алая тьма внутри нее беснуется от боли, рвется наружу. Ее уже все равно осудили заочно. - Не мучай себя, Ванда. - у Стива измученный взгляд и хмурые морщины на лбу уже не разглаживаются. Но все равно он пытается хоть чуть- чуть успокоить ее боль. - Это я отвечаю за все, что мы сделали, и чего не смогли. И я по всем фронтам облажался. Ванда с трудом размыкает пересохшие от долгого молчания губы. - Есть в этом мире то, в чем вы не вините себя, капитан? - зябко подбирает она под себя босые ноги. - Ну, библейский потоп, например. - шутит Стив вымученно, но все же его прорывает. - То, что произошло с моим другом - моя вина и моя боль до конца дней. Он просто сказал "Баки", и я подставился, как необстрелянный салага. Подставил вас всех. У него теперь как будто в груди дыра, черная, жуткая дыра, в которой и тает так любимый ей свет. Она кладет обе ладошки ему на грудь, туда где сердце, как будто пытаясь зажать эту рану, залечить. Но даже ее магия, увы, исцелять не умеет. Что уж говорить о самой Ванде. Одной его жесткой, шершавой ладони хватает, чтобы накрыть обе ее. Ненадолго, совсем на чуть-чуть ее капитан, ее Стив, ее мучительная и невозможная любовь, закрывает глаза и молчит. - Потанцуй со мной, капитан. - вдруг просит она. Стив неловко смеется. - Я был в этом плох еще до войны. И вряд ли без практики стал лучше. Когда он аккуратно и бережно обнимает ее за талию, глупое сердце Ванды дрожит и распадается в ее груди на десятки невидимых бабочек. Соединенные длинным проводом ее наушников, они двигаются под музыку неуверенно и неумело. Закаменевшие от непосильной тяжести плечи Стива под ее ладонями чуть-чуть расслабляются, во взгляде ей чудится прежняя теплота и нежность. Впервые с того злосчастного вечера он так близко, без всякой магии, и впервые по возвращению из Лагоса Ванде не больно. Тьма внутри нее успокаивается и ненадолго затихает. Ванде отчаянно хочется жить, жить, жить, и желание это придает ей решимости. Чтобы не смотреть снизу вверх, босыми ступнями она становится на носки его тяжелых армейских ботинок и касается губами теплых, твердых губ. - Все должно было быть не так. - теплая ладонь касается ее щеки почти невесомо, словно он боится обжечься. - Девочка моя... За окнами, где-то внизу, на улицах в темных сумерках Нью-Йорка уже зажигаются огни. - Не должно быть - я помню. - кивает она. - Но все же давай хоть чуть-чуть поживем, Стив Роджерс. Проживем одну ночь. Ее капитан, ее Стив, берет Ванду за руку, и никакие охранные системы Старка больше не могут удержать ее взаперти. Они гуляют по ночным улицам его родного Бруклина, так и не размыкая рук. Не герои, не убийцы, не Мстители - мужчина и женщина на первом и, наверное, последнем свидании. - Кажется, вот там был переулок, где мне изрядно досталось в свое время за длинный язык. - смеется Стив, потирая светловолосый затылок. - Или вон там. В общем, он был не один. Ванда молча улыбается ему, пряча лицо в букете, купленном для нее у запоздалой цветочницы - не потому что ей кажется это смешным. Она бы тоже могла рассказать, как за что-то ее, тихую и странную, недолюбливали сверстники, как однажды под корень обкорнали длинные рыжие волосы, когда Пьетро не успел вовремя прийти ей на помощь. Но такому Стиву, наконец, не похожему на памятник самому себе, она не может не улыбаться. От реки тянет холодом, когда они идут по Бруклинскому мосту, бледное ночное небо над городом затягивает тучами. Неоновый свет городских огней дрожит и дробится кругами под первыми каплями дождя. - Наверное, это не та информация, которую стоит озвучивать на свидании, да? - набрасывает он свою куртку на ее плечи, - С практикой тоже как-то не сложилось. Как и в танцах. У него смущенный, как у мальчишки, взгляд, словно он боится все испортить. Что же было в твоей жизни светлого, мой капитан, крутится в голове Ванды вопрос без ответа. Что было в ней, кроме череды потерь и бесконечной, безграничной войны? И что будет? Вместо ответа Ванда обнимает его за шею, и они целуются долго и горячо, игнорируя улыбки случайных, застигнутых дождем прохожих. - Я не так себе это представлял, - бурчит и хмурится Стив, когда они останавливаются напротив небольшой гостиницы, где сдают номера на одну ночь. - Достаточно свиданий, предложение по всем правилам, кольцо, свадьба... Но Ванда не верит даже в их завтра. - Пройдем ускоренным курсом. - она смеется, снимая с пальца одно из своих тяжелых, серебряных колец. - Мистер Стивен Грант Роджерс, окажете ли вы честь стать моим мужем? С совершенно серьезным лицом он кивает, сжимая ее кольцо в ладони. Снова они целуются под фонарем, пока губы не начинают ныть, а потом со смехом вваливаются в холл, где дремлющий портье, не просыпаясь меняет карточку ключа на деньги. И лишь потом озадаченно смотрит вслед, гадая не обознался ли. Они падают на продавленную кровать, не успев даже раздеться толком и стащить обувь. Жесткие ладони, больше привычные к оружию, чем к любви, гладят ее плечи, бедра, живот. Она стягивает с него рубашку так, что несколько пуговиц отлетают куда-то на пол. Под ее прикосновениями Стив вздрагивает и прикусывает губу, взгляд его становится темным и жадным. Всем телом, всей кожей Ванда впитывает этот голодный, такой мужской взгляд. - Еще не поздно передумать. - Стив приподнимается над ней на локтях. - Потом... уже едва ли получится. Его лицо так близко, и она всматривается до боли в глазах, чтобы запомнить его до последней черточки, до последней морщинки между бровями и возле губ. - Ты такой красивый. - шепчет она тихо-тихо, и, кажется, у него окончательно сносит крышу. Ее ботинки и остатки одежды улетают на пол. - Девочка моя. Любимая моя. - целует он ее живот над резинкой трусиков. Щетина царапает ее кожу, но Ванда вспыхивает и горит, горит изнутри, как сухая папиросная бумага от первой же искры. Наверное, в первый раз должно быть страшно, но она слишком любит, чтобы на страх в ее сердце оставалось место. Немного больно - но это не то, что невозможно вытерпеть. С мучительной бережностью Стив ждет, пока ей не станет легче, шепчет ей на ухо что-то бессвязное, хотя подушка едва не рвется в его дрожащих от напряжения пальцах. Он целует ее губы, лоб, крепко сжатые веки с такой нежностью, что в груди у Ванды болит куда сильнее, чем между ног. Ей вдруг становится по-настоящему жутко. Что если это снова эхо ее проклятой магии в его голове? Не выдержав, она выпускает измятую, влажную от пота простыню и разглядывает в темноте свои бледные пальцы. Но ее сила, ее алая тьма - и единственный сейчас страх, покорно дремлет где-то внутри. Как будто почувствовав, Стив медленно проводит языком по ее ладони. - Я не сдался бы тебе так легко, если бы сам не хотел. Верь мне. - просит он тихо и хрипло. - Пожалуйста. Ванда первая подается ему навстречу, не жалея себя. Закрывает глаза и нескончаемо долго падает в темную, горячую пропасть без дна. Ей действительно больно - но хорошо неизмеримо больше. - Еще. - хрипло шепчет она, когда все заканчивается. Стив осторожно приподнимается на локтях, пытаясь не давить на нее всем своим тяжелым телом. Теплый, с растрепанными волосами и следами ее коротких ногтей на плечах и спине. Любимый до боли и до безумия. - Тебе будет больно. - касается он губами ее плеча. - Не хочу... Ванда скрещивает лодыжки у него за спиной, трется грудью, низом живота, как кошка, и взгляд у него снова становится темным от затопивших голубую радужку зрачков. - А по-моему хочешь. - смеется она, отлично чувствуя животом твердое и живое этому подтверждение. - Все еще хочешь. Рассвет приходит безжалостно быстро - рассекает бледно-серое небо, как свежая алая рана. Они ищут разбросанную по углам одежду, не зажигая свет. Ванда все еще сидит на измятой постели в одних трусиках, когда Стив уже застегивает последнюю пуговицу рубашки, снова похожий на официальную фотографию героя Америки. Ему надо спасать целый мир и спасать друга - а Ванда всего лишь Ванда. И Ванда все сделает, чтоб его ноша стала хоть на чуточку легче. - Прости, девочка моя. - он опускается перед ней на корточки, согревая в руках ее замерзшие ладони. - Едва у тебя появился свой дом - кажется, мы с Тони скоро опять все разрушим. Прости и за это тоже. Раскол между Мстителями все заметнее с каждым днем, и Ванда давно чувствует эту грозу. Она давно уже выбрала - как будто бы у нее вообще был другой выбор. - Только себя не разрушь заодно, Стивен Роджерс. - с трудом шевелит она распухшими за ночь губами. - Потому что ты - мой дом и мой... ...свет. - Твой. - вдруг утыкается он лбом в ее острые колени. - Твой - если захочешь. А ты только живи, моя девочка. Ты только живи, только выживи любой ценой, и я обязательно вернусь за тобой, куда бы тебя не упрятали. Голос у него жуткий и сдавленный, как будто что-то безумно болит внутри. Ванда знает - так болят раны от множества прежних и будущих потерь. И когда после их поражения тонкую шею Ванды охватывает проклятый собачий ошейник в подводной тюрьме Рафт, а алая тьма в ее голове требует уничтожить здесь все, пусть и ценой собственной жизни, она стискивает зубы и ради Стива Роджерса продолжает дышать. Ванда ждет. Ванда верит.