Красотка

Небольшая попойка, устроенная Ленькой в номере Влада и Шиллермана, шла полным ходом. Владик громко орал в караоке-микрофон песню о пачке сигарет в кармане, сидя на коленях у Шиллермана. Когда в песне был проигрыш, Аркадий совал в рот Владика маслинку и пьяно целовал его в щеку. Ленька стоял посредине комнаты и, закрыв глаза, самозабвенно исполнял странный танец, размахивая вилкой, с наколотым на ней корнишоном. Стук в дверь прервал песню на полуслове. Маслинка выпала из рук Шиллермана, а Ленька замер в немыслимой позе на одной ноге. – Ребята, ховаемся! Менты, – вдруг выдал Владик и почему-то кинулся к столу допивать текилу. – Эй! Открывайтэ! – раздалось из-за двери. – Мамука пришел. Первым очнулся Шиллерман и, покачиваясь, проплыл к двери. Сияющий, как летнее солнце, встающее из-за горы Арарат, Мамука, прошел в комнату и поставил на стол бутылку виски и колу. Он уселся за стол, смешал коктейль как заправский бармен и, кивнув в сторону танцующего без музыки Леньки, спросил: – В честь чего эта изумительная пантомима с огурцом? – Ему Андрюша сейчас с Илларионом изменяет, – пояснил Шиллерман, залпом выпивая виски с колой. – Закусывать надо, – покачал головой Мамука, – давайте-ка я нам еды закажу. По ходу, его так на голодный желудок развезло. Пока друзья ждали заказанную пиццу и острые крылышки, Мамука отвел Леньку в туалет и, сунув ему в рот два пальца, помог очистить желудок. Потом он раздел вялое Ленькино тело и, поставив его под душ, долго обливал то холодной, то горячей водой. К тому времени, как курьер доставил заказ, Ленька, пахнущий ванильным гелем для душа, уже сидел за столом в розовом банном халате. – Теперь рассказывай, – потребовал Мамука, протягивая Леньке большой кусок пиццы с длинными сырными волосиками по краям. – Да нечего рассказывать, – Ленька с аппетитом откусил кусок пиццы и облизал пальцы, испачканные соусом. – Вот сейчас выпью и пойду вашему Иллариону морду бить. – Леня-джан, – придержал его Мамука, – не горячись, дорогой. Тебе надо немного отдохнуть и привести свои мысли в порядок. Вот лучше скажи мне: за что ты хочешь ударить по лицу уважаемого Иллариона? – За то, что он сейчас Андрюху моего… моего Андрюху в зад пердолит, – Ленька хлебнул виски без колы и сжал в руке стакан до белых костяшек. – А теперь скажи… ты доверяешь Андрюше? – снова спросил Мамука. – Ему я доверяю, как себе, – ответил Ленька, поедая острые крылышки. – Тогда отчего ты так нервничаешь, Леня-джан? – улыбнулся Мамука. – Главное, зафиксируй эту мысль у себя в голове. – А вот ты мне лучше скажи! – бурно жестикулируя недоеденным крылом, зажатым в руке, сказал Ленька. – Вот твой этот миллионер… Он влюбился ведь не в тебя, а в твою Инессу? – Нет, дорогой, – покачал головой Мамука, – на Инессу он обратил внимание, а влюбился он именно в меня. – А ты, Шиллерман? – обернулся Ленька к Аркадию. – Ты… ну… когда вы трахаетесь, ты видишь Злату или Владьку? – Владика, конечно, – улыбнулся Аркадий, целуя ручку Владика, сидящего у него на коленях. – И я вот дрочу на Андрюху, а не на Одри, – вздохнул Ленька, уронив остатки крылышка на стол. – Так борись за него, – хлопнул его по плечу Мамука. – Не-е-е…– покачал головой Ленька, пытаясь попасть очередным куриным крылом в баночку с соусом, – я гордый! Пусть теперь спит с кем хочет. А я… Но в этот момент в телефоне Мамуки заиграла веселая армянская мелодия, и он ненадолго вышел в коридор. Вернувшись обратно к друзьям, он глубоко вздохнул и сказал: – Я сегодня бомжую. К Семену на один день приехала его супруга, и он меня попросил ночью пойти на хуй. – Так иди на мой, – радостно встрепенулся Ленька, – то есть, я хотел сказать, – поправил он себя, – можешь у нас переночевать. Тем более, эта маленькая сучка небось до утра ноги раздвигать будет. – Ну если ты настаиваешь… – засмеялся Мамука, – только если полезешь сосаться, то без языка! Оставшийся вечер Ленька просидел, подперев щеку рукой, и слушая душевные армянские песни в исполнении Мамуки. Хозяева номера в это время, медленно вальсируя, кружились по комнате, пока Владика не укачало, и Шиллерман увел его в ванную. Собственно говоря, так Мамука и оказался в кровати у Леньки. И ничего такого, что напредставлял себе Андрюха, и не было, за исключением того, что Ленька во сне сгреб Мамуку в охапку и, проворчав ему в ухо: «Сучка любимая!», – уснул, уткнувшись носом в черную кудрявую шевелюру. Утро прошло в суматошных сборах, поэтому времени на разговоры у Леньки и Андрюхи не было. Всю дорогу до спортбазы Ленька отпаивался холодной минералкой, которую ему принес заботливый Мамука, и в сторону Андрюхи он ни разу не посмотрел. Андрюха тоже не особо жаждал разговоров с Ленькой. Перед его глазами стояла картина, на которой Ленька жадно обнимает и ласкает Мамуку, и от этого сердце Андрюхи больно сжималось в груди от обиды. Добравшись до спортбазы и разобрав вещи, конкурсанты отправились в небольшой зал в основном корпусе, для того, чтобы прослушать инструктаж и правила следующего конкурса. – Для начала я хочу всех вас поздравить с победой, – начал свою речь Поттер, – но сразу предупреждаю, что расслабляться не стоит и уже с завтрашнего дня надо начинать готовить номера к следующему туру. Напомню, что именно он будет решающим, и только пятеро сильнейших отправятся в Лос-Анджелес для участия в шоу. Конкурс будет танцевальным. Вы должны продумать свои образы, а наш всеми любимый Сашенька приедет через два дня и поможет вам их завершить. Сами танцы вам будет ставить Шурочка. Ну, а музыка и замысел – ваша работа. Всем удачного вечера. Семеныч галантно уступил свое место в комнате Шиллерману и теперь громко пыхтел, стараясь удобнее улечься на раскладушке. Не желая оставаться наедине с Андрюхой, Ленька взял бутылочку холодного пива, пачку сигарет и вышел на небольшую террасу. Вечер выдался достаточно теплым. Вдыхая свежий воздух, наполненный ароматами распускающихся почек и первой травы, Ленька сел на скамейку и прислушался к далекой трели соловья. «Не могу я так больше», – думал он, потягивая холодное пиво. – «Так все глупо вышло. Из-за какого-то неправильного чувства потерять друга. Надо рвать все. Раз и навсегда, как бы тяжело это ни было. Ни дружбы у нас больше не получится, ни любви...» Андрюхе тоже не спалось. И причиной его бессонницы был вовсе не забористый храп Семеныча. Его сжигала обида. «Как он мог так со мной поступить?», – думал Андрюха, сидя на подоконнике и глядя в темное ночное небо. – «Ошиблась Злата. Он меня не любил никогда. А я-то дурак… Вдруг решил, что сбылась мечта идиота. И что теперь? Ни любви, ни друга. Одна пустота и фрик-шоу…»