На сон грядущий

— Руслан! Усачев, находящийся на том хлипком мостике между явью и сном, когда подозрительные звуки еще настораживают, но рассматривать темноту на наличие монстров уже лень, сделал вид, что окончательно и бесповоротно уснул. Когда точно знаешь, что эти самые подозрительные звуки — шепот лежащего рядом Поперечного, оно, конечно, беспокоит и заставляет задуматься о том, куда катится твоя жизнь, но вполне может подождать до утра. Сам Даня наверняка тоже.  — Руслан, — вопреки всем надеждам ждать он не собирался, и Усачев почувствовал, как Поперечный склонился над ним, — ты спишь? — Твоими молитвами, — проворчал Руслан в подушку, не раскрывая глаз. — Не спишь, — пугающе воодушевленно констатировал Даня и заявил, — и я не сплю. Какое удачное совпадение, не правда ли? — А совесть твоя, судя по всему, спит. Давно и беспробудно, — Руслан со вздохом приподнялся на локте и, постаравшись придать своему лицу самый мученический вид, возвел на него полные тоски и усталости глаза, — ну и чего тебе от меня надо? — Хлеба и зрелищ, — ответил Поперечный незамедлительно. — Конкретнее. — Ну, не знаю, — он откинулся на подушку и уставился в потолок, а потом вдруг снова подскочил, — расскажи мне сказку, а? — Может, тебе еще и колыбельную спеть? — насмешливо спросил Усачев. — Ага, взять на ручки, покачать и поцеловать на ночь, — Даня хихикнул, — но, вообще, я серьезно. Не можешь же ты оставить друга в беде, — и почти без паузы выдал, — Кстати, я тут подумал, я все еще твой друг или только любовник? Последний вопрос окончательно вывел Усачева из состояния сонливости. Сладкие остатки сна растаяли, оставив после себя лишь легкую дымку упущенной возможности нормально выспаться. Медля с ответом, он молча привлек к себе Поперечного — тот, к слову, совершенно не протестовал. Затем, устроившись поудобнее, сказал: — Ты мое наказание. А хочешь сказку — слушай.  Даня, собирающийся, очевидно, возмутиться приписанным ему статусом, притих и в ожидании взглянул на него. Руслан вздохнул, собрался с мыслями и начал: — Жили- были... нет, даже не так. Где-то совершенно в другой реальности, параллельной вселенной, если хочешь, существовал такой мир, где... — Где в России все было хорошо? — предположил Поперечный. — Хорошая попытка, но это невозможно, — усмехнулся Руслан, — ни один мир такого не выдержит. Так, не перебивай, это моя сказка. О чем я? А, существовал, значит, мир, где люди говорили друг другу все, что они хотели, собственно, друг другу сказать. Трудно в это поверить, но... — Понять тоже, — снова влез Даня. — Сейчас поймешь, о чем я, — пообещал Усачев, несколько сомневаясь, прозвучит ли это так, как звучало у него в голове или все выйдет несуразно приторным. Впрочем, он и сам еще не знал, что хотел сказать, — Они могли сказать все, что угодно и кому угодно. Не понравился кто-то — человек подходил и открыто говорил, мол, ты мне не понравился. Ничего не сковывало, в том числе и основы нашей морали.  — Я часто слышал об этом чувстве, — Даня улыбается, глядя на нож в руке, — что-то вроде маниакального самовредительства. У меня так с острыми предметами. Хочется пырнуть себя чем-нибудь острым, чтобы посмотреть, будет ли больно. Хотя понимаю же, что будет больно. — Это как с крышами или пропастями, — понимающе кивает Руслан, — и с твоими шутками. Думаешь каждый раз — ну, вот сейчас будет смешно, но, увы, — нет. Но каждый раз тянет испытать удачу. А пока Поперечный, не обидевшись, довольно смеется, он признается себе, что это совершенно не те слова. Он думает о другом. Да, это чувство, о котором они тогда говорили, случалось и с ним, но своеобразно: когда он видел Даню, ему хотелось его поцеловать. Хоть он и понимал, что хорошим это не закончится. — Наверное, войны в этом мире случались в разы чаще, чем у нас, — задумчиво сказал Поперечный. — Да нет, — Руслан с радостью ухватился за возможность углубиться в детали, чтобы только не продолжать. То, что он на самом деле хотел сказать, стало вдруг каким-то... тяжелым, что ли, — ведь тот, кому высказали все, что о нем думают, не обижался. Там всё принимали, как данность, понимаешь? "Я тебе не нравлюсь, окей. Давай разбираться, почему". И разбирались ведь. Доходили до истины, а если удавалось найти корень зла, то от него избавлялись. Как итог: всё всех устраивает и никто ни от кого ничего не скрывает. Ему пришлось даже мысленно напомнить себе, что на самом деле такого мира нет — он сам почти в него поверил. Можно было бы и дальше расписывать все детально, но Усачев понимал, что Даня ждет развития событий. А развивать их было почему-то страшно. — То есть, мораль у них все-таки была, но своя. Они говорили друг другу правду, — подвел итог Поперечный и вдруг хитро улыбнулся, — кажется, я догадываюсь, к чему ты ведешь. Но я хотел бы услышать твою версию. Что там дальше-то случилось? — Сам знаешь, что нужно делать, когда кажется, — Усачев слабо улыбнулся в ответ. Слова отказывались подбираться и вставать на положенные места, — Хорошо, что же там случилось дальше... Можно было отговориться тем, что "не придумал, я не писатель", но вряд ли Даня поверил бы. И тогда точно не дал бы заснуть до утра. К тому же Руслан вспомнил о законах созданной им вселенной и прочувствовал иронию. — Отстань, — отмахивается Поперечный, — в этом нет смысла. А если и есть, то какой-то неправильный. — То есть, ты готов просто так взять и сдаться?  Не то, чтобы решался какой-то важный вопрос, от которого зависела бы вся дальнейшая жизнь. Возможный наиболее трагичный исход — простуда, может, обморожение. — Все равно я рано или поздно умру. Почему бы не сейчас? — он слегка приподнимает голову, с которой тут же срывается небольшая кучка снега. Почему-то это выглядит очень забавно.  Руслан вздыхает и усаживается рядом с лежащим на заснеженном склоне Поперечным. Остается надеяться, что в них никто не врежется.  Кшиштовский, у которого дела со сноубордодом тоже не клеились, последние полчаса маялся тем, что бегал вокруг с камерой, но сейчас куда-то пропал. Данька же проявил больше желания научиться держаться на летящей по снегу в ад доске, но силы и уверенность, как можно было заметить, покидали его. — Знаешь, скатываться вниз по социальной лестнице было проще, — признается Даня, — оставь меня здесь умирать одного. Я пойму и прощу. Мне уже ничего не нужно от жизни.  — Зато мне нужно, — ну же, давай, скажи правду, скажи, что тебе нужен именно он, — поднимайся.  — Нет. Усачев молчит некоторое время, подбирая дальнейший план действий, и наклоняется к Поперечному так близко, насколько позволяет снег и объемная куртка. — Если ты сейчас не встанешь, — зловещим шепотом начинает он, пытаясь игнорировать собственный стук сердца где-то в ушах, — то... — И что же ты сделаешь? — тоже шепотом спрашивает Поперечный, облизнув губы, отчего Руслана чувствует приближение инфаркта. — Я... — сейчас он точно скажет что-нибудь неоднозначное, что-нибудь смущающее, — я тебя... — Дань, ты живой? — подняв облако колючей снежной пыли, рядом приземляется Кшиштовский. И подобно этому снегу разрываются на острые ледяные осколки все надежды. — Эта вселенная, хоть и параллельная, — вздохнув, продолжил Руслан, — но вопреки всем законам математики иногда соприкасается с нашей. И тогда такие моменты "откровения" случаются и с людьми нашего мира. Здесь же чаще всего предпочитают держать все до последнего в тайне, а порой вообще молчат о собственных мыслях. И если бы не эти временные пересечения с тем, другим миром, человечество бы, наверное, вымерло.   — То есть, иногда и наши люди начинают признаваться друг другу в истинных чувствах? Слушай, — он вдруг хитро прищурился, — то есть —следуя твоей логике— если бы не влияние другого мира, меня бы здесь не было?  — Наоборот, — возразил Усачев, — наш случай — исключение, тут даже близко тот мир не пробегал. Все это череда случайностей и изобретательных увиливаний от прямых слов, которая, в конце концов, привела к тому, что ты сейчас лежишь рядом со мной. — Череда изобретательных увиливаний от слова "люблю", — Поперечный сказал именно то, что хотел, но не смог сказать Руслан. Значит, все-таки понял. Отлично. Руслан выдохнул и улыбнулся. Даня придвинулся еще ближе — точнее, просто поерзал на месте, потому что ближе уже вроде бы было нельзя. Но этого вполне хватило, чтобы заставить все нутро приятно похолодеть. И на фоне этого холода четко и ощутимо выделилось теплое, почти обжигающие чувство какой-то неистовой, безумной привязанности, непреодолимого влечения, которое заставило Усачева зажмуриться от нахлынувших ощущений. — Из твоей сказки я могу сделать только один вывод, — сказал тем временем Даня и зевнул, — мы с тобой достигли мастерства в придумывании множества вариантов выразить свою симпатию. Причем так, чтобы об этом никто не догадался. Мы могли бы стать секретными шпионами с такими талантами, знаешь ли.  — Тогда я всю жизнь занимаюсь не тем, — усмехнулся Руслан и замолчал, видя, что Поперечный уже засыпает. С одной проблемой разобрались, но как теперь засыпать самому? Или смириться и сдаться воспоминаниям? — Что это? — Поперечный смотрит удивленно, так, будто перед ним какой-то новый вид животного, и поднимает на Руслана глаза. А тот и хотел бы отвести взгляд от бумажного стаканчика с кофе, но не может: — Кофе, — отвечает он, — ты выглядишь таким сонным, словно дня три не спал.  — Он отравленный, что ли? — Даня с недоверчивой ухмылкой снимает крышку и принюхивается, — мышьяк или цианистый калий? — Сахар, только сахар. — Ну, это мне не страшно, я же не Джарахов, — слегка разочарованно признает Даня и вдруг уже без всякой напускной насмешливости говорит, — спасибо. Вот ради такого и можно было терпеть разрывающие изнутри противоречия и неуверенность. Да, ради этого голоса, этой какой-то неуловимо особой интонации. Возможно — даже скорее всего — это была обычная благодарность, может быть, просто вежливость, но Руслану нравилось видеть в этом скрытый ответ. Нравилось ловить эту искру в глазах, которая могла и вовсе оказаться лишь такой желанной иллюзией. И вот гадай сейчас: было тогда что-то в его словах или нет. Тишина, прерываемая лишь едва слышимым сопением, убаюкивала. Мелькающие под закрытыми веками картинки воспоминаний редели. Усачев неловко двинулся, стараясь не разбудить Даню, но услышав тихое сонное ворчание, замер и невольно улыбнулся. Он вдруг представил, завтрашнее утро. Нужно обязательно проснуться раньше Поперечного — хотя бы для того, чтобы понаблюдать, как тот будет потягиваться. Конечно, будь Руслан поэтом, он бы сравнил это с потягиванием кота, рыжего и лениво-уютного. Но Усачев не замечал за собой тяги к алкоголю, суициду и приукрашиванию действительности — то есть, обычных для поэтов увлечений — поэтому мог сравнить этот утренний ритуал разве что с изгнанием беса. Да, выглядело это душераздирающе. И мило. Даня, не просыпаясь, прижался теснее. Пожалуй, словами можно передать многое. Но еще больше — вот такими вот непроизвольными движениями. Поэтому, может, и неплохо, что люди иногда молчат о своих чувствах? Ведь тогда открывается невероятный простор для фантазии.