On the eye of tomorrow

Над головою небосклона огни, Будто неоновые слоганы. Через окно, наподобие панно, видны Светодиодами укомплектованные миры. Рассветёт, полыхнёт колесо в небесах. Завтра злой и весёлый восход. Ты прочтёшь обо всём в новостях. А пока что…

      Безликий город.       За окном снова дождь отбивает по стёклам одному ему известный ритм и никак не хочет прекращать. Чонгук привык давно и знает, что утром будет туман — такой же безликий, как и всё остальное в пропахшем бензином и мокрым асфальтом городе-призраке. Он знает это примерно так же хорошо, как и сотню способов убийств человека, что уже давно и прочно отбились внутри черепной коробки. Он умеет и привык.       Очередной раскат грома оглушает…       Чонгук оборачивается на заворочавшегося в его постели парня — что со своей бледной кожей будто мерцает в темноте — и не может проконтролировать глупый порыв прикрыть его одеялом, чтоб не мёрз.       Нежность необъяснимая и необоснованная, ведь познакомились они три дня назад в одном из клубов, и после этого начался какой-то пиздец, по мнению Чона. Потому что…       Потрахались и разбежались — вот схема всех мимолетных отношений, прекрасных в этой своей простоте и первобытности инстинктов, установленных долгими годами практики. Так было всегда, и ныне подобное уже почти настолько же привычно, как дожди и утренние туманы безымянного для парня города.       А здесь не вышло.       Почему-то знает его имя, не отпускает далеко от себя и перевести его наличие в своей жизни в статус «перманентного» хочется до нелепости, хотя никогда так не было. В голове до сих пор картинка в формате GIF, где Юнги после душа, прислонившись к стене плечом, что-то тихо спрашивает своим шипящим голосом — и всё на повторе. Чонгук может точно сказать, на каких частях тела у парня к тому моменту метки расцвели багровым цветом, обрамляя и так прекрасную картину в достойную раму. Он их воочию себе представляет, и руки адски чешутся сейчас прямо разбудить, резко развернув тело на кровати, вдавить в матрас и вцепиться зубами в шею, чтобы больше, ярче и заметнее…       Вместо этого находят лишь пачку сигарет, уже почти до конца выкуренную, и пальцы, нащупав столь необходимый бумажный фильтр, достают очередную за этот вечер порцию никотина. Жаль, не внутривенную.       Ведь ночь — время смерти.       Неоновые слоганы через окно видны отчетливо. Светодиодные лучи пробиваются даже сквозь густую завесу смога и дождь, ни на секунду не давая забыть обличие этого отвратительного городишки, в котором кругом лишь мерзость и чёрный цвет, окрасивший всё.       Жизнь — привычка… Стряхивать пепел большим пальцем — тоже.       Тихий шелест стрелки часов как последняя связующая нить с реальностью. А ведь пора уже давно.       Как и каждый день.       Всегда.       Привычно.       Нет.       А потом:       — Куда-то уходишь? — тихое со стороны кровати, как последний гвоздь в гробу его размеренных будней.       — Спи…       Окурок медленно затушен.       Юнги не может.       Просыпаться от грозы, безусловно, не его любимая часть ночи, но уснуть снова уже не выйдет — он знает.       Все эти мысли, что не покидают его последние три дня и спать нормально не дают, почти привычны. Чонгук под кожу залез, распространяясь по каждой клеточке тела, не оставляя свободного места, кроме головы — там, где Юнги ещё борется… Понять никак не может, куда же он всё-таки попал: то ли на курорт, то ли в антиутопию; определиться не может, что лучше… Ведь знает уже не понаслышке, что ожидания — дерьмовая вещь. Их лучше не иметь вовсе, чем обманываться каждый раз — так горько. Лежит тихо и слушает, как Чонгук собирается. И знание того, куда именно, совсем не помогает, ведь утром будет запах крови, хоть и эфемерный. Будет ноющее чувство где-то там, под рёбрами, и внутренний голос, твердящий, что совсем не в рай попал.       Ведь знает. И крепко спать не выходит.       Шаги затихают где-то рядом с кроватью… Скрип кожи, прогнувшийся под весом матрас…       — Ты не спишь, — на выдохе, точно в ухо, заставляя сердце чуть ли не выпрыгнуть из груди, ускорившись до предела.       Юнги чувствует дыхание своего противоречия каждым волоском на лице. Чувствует мягкие губы, что начинают покрывать короткими поцелуями близлежащие участки кожи; он тихо мычит что-то в подушку, не желая показывать больше, чем сейчас, но проваливается. Чонгук идёт на поводу своих первобытных, диких и сиюминутных желаний, за плечи разворачивая и нависая сверху всего в паре миллиметров от Юнги, который дышать перестаёт от этого всего.       Потому что слишком.       В темноте лицо Чона выхватывает лишь свет снаружи, что за окном, где неон вперемешку со смогом создают освещение похлеще, чем на профессиональных фотосъемках. Такое искусственно не выйдет — только здесь и сейчас есть это «нечто», оттеняющее мрачную натуру Чонгука как-то совсем жутко, открывая его дьявольскую часть, выставляя напоказ ему, Юнги, которому приходится снова учиться дышать, ведь у него, будто кольями распятого на кровати одним лишь взглядом нависшего зверя, сразу не выходит.       Это именно тот момент, когда чернота подкатывает слишком близко, когда понимает, что днём, может, и была идиллия с завтраком в постель, но реальность вытесняет. И Юнги на краю пытается балансировать и понять, как же, черт возьми, он умудрился в это вляпаться, решая в клубе, с кем бы потрахаться (хоть это и сложно было назвать решением). Как получилось, что он увяз по самые кончики ушей, что сейчас так нежно посасывает демон в ангельской плоти, одним этим заставляя хватать воздух в попытке спастись.       Индульгенции не хватит.       Юнги предадут анафеме за все желания, что роятся в его голове сейчас.       Но остановить себя не может, когда хватает за волосы и притягивает, чтоб поцеловать грубо и искренне, как привык… и плевать, что там будет, когда здесь и сейчас так. Ведь… Завтра перевернёт все, завтра пара человек не вернётся домой; и какая разница, кто, если не он. И не они.       Да и мог ли он себе представлять пару дней тому назад, чем — кроме постели совместной — знакомство обернётся. Нет!       Ловит снова губы, кусая и оттягивая нижнюю.       Блять!       Юнги привыкать начинает к этому, а нельзя… он знает. Но как? Ни одного решения в голове…       Чонгук отстраняется сам, тяжело дыша. Гладит по голове, оставляет легкий поцелуй на лбу и шепчет в губы:       — Мне пора, — отрезвляя голову на раз два своими словами.       — Надолго? — каким-то надломленным выходит. В голосе — сожаление, грусть, тоска, злость, и Юнги уже и сам не понимает, в каких пропорциях и что там намешано, но ответа ждёт, как какого-то приговора суда. С замиранием сердца.       — Нет.       И всё.       Встаёт и уходит так же тихо. Щелчок дверного замка — кажется, единственное, что разрезает маслянистую тишину ночи, не считая мерно стучащего по окнам дождя. А Юнги холодно становится. И страшно, хоть признаваться себе в этом и не охота, ведь на людей всегда похуй было, да и сейчас в целом тоже, но не на него.       Хочется, чтоб вернулся, несмотря ни на что. Хочется, чтоб утром согрел, обнял и поцеловал. Хочется непонятной нежности, которой в их отношениях не было вовсе, по мнению Мина, ведь с какого черта ей появится в таком убогом месте? С какого перепугу ей согреть души двух грешников в аду безымянного города? Откуда ей здесь вообще взяться, когда кругом лишь грязь одна?       Этот убогий мир давно прогнил, а вместе с ним и души тех, кто в нём живет, разделённые на рабов и господ.       И Юнги знает, что он раб.       Стал им три дня назад, посмотрев в чёрные глаза всего один раз. Хватило.       Тогда музыка громко играла. Люди кругом танцевали, а он сидел и старался запить свою злость чем-то алкогольным. Писать не выходило уже давно, а вдохновение и того раньше пропало. Юнги старался изо всех сил соответствовать своим запросам, быть сильным и не сдаваться, но в тот вечер всё пошло не так.       Искомканные листы, разбросанные по всей студии; счета, за которые нечем платить, ведь проебался, кажется; папка «Новое» без единого файла внутри.       Джин вперемешку с текилой и ещё чёрт его знает чем почему-то пришли в голову как решение проблемы — непонятно, правда, каким образом.       Но Юнги тогда пил безбожно и впервые в жизни захлёбывался жалостью к себе в ожидании, когда уже накроет.       Не успело.       Ведь по какой-то странной прихоти судьбы Чонгук пришёл туда же. Примерно с той же целью пришёл. Ну и «увидел, победил» прилагались в придачу. Юнги все ещё не помнит, как так вышло, что оказался прижатым к стенке в туалете заведения, с опухшими губами и расстегнуться брюками. Зато живы воспоминания о чонгуковом члене, что вколачивался в него на бешеной скорости, пока сам Чон оттягивал его голову назад за волосы и кусал нежную кожу на шее. Вторая рука обхватывала где-то под рёбрами, и Юнги уверен, что спиной чувствовал стук сердца, в отсутствии которого убедился уже через день.       Своё потерял тогда же.       Ведь если убивать значит быть бессердечным, то быть соучастником, ничего не делая, чтоб остановить — тоже.       И Юнги всё равно. Он и дальше продолжить хочет так.        Ведь он раб. А Чонгук — его господин. И пусть сам этого ещё не знает, но прочно держит в руках поводок, что к сердцу Юнги намертво припаян. Это оставляет без шансов на удачный побег, но предпринять попытку всё же, по мнению совести, стоит. А её надо утешить — может, и вовсе похоронить.       Простит ли Чонгук?       Простит ли себя сам?       Вопрос…       Ответ: нет.       Чонгук не может.       На часах четыре утра. Он вернулся мокрый, уставший, с разрастающейся внутри пустотой. С желанием поскорее все с себя смыть под горячим душем и наконец улечься в согретую постель, где Юнги. Должен бы быть…       Но его нет.       И Чонгук знает, что это значит. Скомканная простыня.       Бросает взгляд на стол, где аккуратно три листа сверкают. Чашка недопитого кофе. Его запах. Здесь пусто, и Чонгуку даже не надо обходить всю квартиру, чтоб знать это наверняка. Он с кривой улыбкой подходит к столу, беря в руки исписанные листы бумаги и начиная читать. А там всего три слова — фраза, — что повторяется.       «УЙТИ НЕЛЬЗЯ ОСТАТЬСЯ».       Размашистым почерком, топя пламя надежды, что где-то там теплилась внутри, пока пробегается глазами по каждой гребанной строчке.       «Чтобы понять, нужна пауза», — значится в конце маленькой приметкой, и огонёк загораться вновь боится. Ведь ожидания — нелепая безвкусица, и Чонгук их иметь не хочет совсем; как бы не задохнуться, если в этот раз не оправдаются.       Красноречивее Юнги его бросить не мог…       Это даже было красиво, если бы не настолько больно отчего-то.        Ведь, как дурак, повелся! Поверил в то, что может быть иначе! Привык… А теперь пора снова возвращаться к прежней жизни, где пусто и холодно и рядом никого нет… Да и откуда, если ты наемный убийца?       Чонгук уверен, что и Юнги об этом знает, поэтому и ушёл молча, не сказав ничего напоследок. Да и должен ли бы? Если посудить по-хорошему… нет.       Никто никому ничего не должен, они уж тем более друг другу — нет.       И это ещё один повод загнуться здесь и сейчас, потому что невыносимо от одной мысли обо всём том, что могло бы, но…       Его нет.       И уже привычные сигареты — единственное спасение.       Самый темный час — перед рассветом.       У Чонгука Солнце потухло и больше никогда не взойдет, обрекая на смерть от леденящего холода, что постепенно заморозит его по молекулам, каждую клеточку, миллиметр, кость.       Он весь замёрзнет, и всем будет всё равно, как и всегда, потому что надумал невесть что за три дня и теперь не выгребет.       Они даже ничего друг о друге не знают-то толком: никаких душевных разговоров не было, ни одного упоминания слова на букву «л» — уж подавно; но почему-то привычка уже есть — глупая зависимость, не дающая дышать спокойно, без дозы ежечасной хотя бы.        «Уйти, нельзя остаться» не тот выбор, который предпочел бы Чонгук на месте Юнги. Но вся проблема в том, что он не на его месте и решение принимал не он. Зато он теперь, похоже, будет жить с его последствием, всепоглощающей чёрной дырой внутри, укравшей Солнце. Ледником посреди океана безразличия. Своего.       Там, где-то на другом берегу, остался Юнги. Возможно, на одном из континентов. Но им больше не по пути, потому что течение поменялось и теплые воды оказались губительными для ледяного острова.       Глупо.       Больно.       Юнги тоже.       Уходить.       Прошло всего полчаса как, а мысли в голове уже хороводы водят вокруг идеи вернуться. И все аргументы, что раньше приводил себе «за», теперь, как мусор какой-то, были отброшены контратакой. Ведь давно пора было признаться себе, что эту битву он уже проиграл, и похоронить убитых надо: совесть, жалость, мягкосердечность…       Они оказались недостаточно сильными, они сдали позиции под натиском тёмного, клубящегося внутри Чонгука чего-то непонятного, светлого внутри себя самого. Зародыша пока что, но такого, что заставляет свои принципы пересмотреть, решения принимать несвойственные и в чём-то даже глупые.       Дождь всё такой же.       Юнги не видит ничего особо, стоит в промокшей полностью футболке и поднимает голову к небу.       Там чернота полнейшая, она успокаивает, дарит умиротворенность, гипнотизирует. Юнги долго старается в ней что-то рассмотреть, одному ему понятное, а потом улыбается и начинает вновь идти.

***

Над головою небосклона огни, Будто неоновые слоганы. Через окно, наподобие панно, видны Светодиодами укомплектованные миры. Повезёт: гарнизон будет сломлен и взят. Рубикон перейдён, срок истёк. Ты прочтёшь обо всём в новостях

      На часах 5:45; у Чонгука закончилась пачка сигарет. Он снова стоит у окна, вглядываясь во что-то с мыслью о том, что хотя бы небо у них общее осталось. И три дня воспоминаний. Отдельный способ мазохизма, пожалуй.       Очередной раскат грома оглушает… могло бы быть дежавю, но в этот раз какой-то инородный звук примешивается к иному, уже знакомому звуку дождя: стук в дверь. Реакция не подводит: через семь секунд в руке уже лежит пистолет, а сам выглядывает из-за угла, крадясь поближе, разбираясь в ситуации.       Ведь приходить к нему в гости некому, в такую рань и подавно. Мозг выдает ошибку в анализе позитивных исходов событий, красочно описывая все другие, на 99% пессимистичные...       — К черту! — как последний глоток воздуха перед погружением; не давая себе передумать, юноша резко распахивает дверь, моментально приставляя дуло к голове незваного гостя.       А Юнги мокрый весь.       В трясущихся руках — какой-то клочок бумаги, уже расползающийся. Он держит и медленно протягивает его Чонгуку, в глаза при этом смотрит.       Чонгук берёт, разворачивает и читает, паузу себе в голове интонацией выделяя:       «Уйти нельзя, остаться!»       Светает…