Тишина точит тот клинок, которым перерезаешь глотки любящих тебя

      Драко упорно молчал.       Молчал из последних сил.       Когда мать хотела продемонстрировать свою обиду Люциусу, то всегда игнорировала его. Нарцисса знала, что равнодушие и молчание ранят больнее скандалов и громких ссор.       Тишина точит тот клинок, которым перерезаешь глотку любящих тебя.       Этот урок Драко усвоил быстро.       И теперь, когда он шёл рядом с Гарри, то едва себя сдерживал, чтобы не ударить его под дых и не накричать, срывая голос. Только Малфой совсем забыл, что в равнодушии Поттеру нет равных. Его как всегда спокойное лицо не выражало ни единой эмоции, а взгляд зелёных глаз непринуждённо смотрел вдаль. Он даже не спросил, почему Драко сегодня такой тихий: не жужжит привычно над ухом, не ругает злым шёпотом каждого встречного и каждый камень на дороге. Малфою казалось, что если его молчание и можно как-то не заметить, то напряженность, царящую между ними, уж почувствовать можно.       Но Гарри ничего не говорил.       Драко до резкой боли закусил губу, чтобы не сорваться.       Картина двухчасовой давности до сих пор стояла перед глазами красным платком для быка.       Он лениво семенил в сторону замка, возвращаясь с тренировки по квиддичу. Погожий вечер благоволил к прогулке, и, пускай одиночество его не сильно прельщало, всё же решился пройтись до границы Запретного леса мимо избушки Хагрида. Мечтательно он прокручивал в голове сюжет, как расскажет о прогулке Гарри, а тот удивится — хоть чему-нибудь, в конце-то концов — и спросит, почему Драко не позвал его.       Но мечты осыпались быстрее, чем сумели собраться паззлами в единую картинку.       У домика Хагрида, под крыльцом, Уизлетта помогала освоить Поттеру заклинание Глациус. Драко плевать хотел на то, что они скрываются. На то, что он снуёт с гриффиндоркой. На то, что Гарри пошёл просить помощи у неё, а не у Малфоя, который тоже неплохо справлялся с заклинанием.       Драко не мог смириться с тем, что он улыбался.       Малфой давно махнул рукой на то, что Поттеру не всегда был важен социальный статус человека (что за абсурд?), что-то другое его влекло к другим людям, даже к гриффиндорцам, и, пускай Драко понимал и догадывался, что именно, он всегда отгонял от себя эти мысли, не давал признаться самому себе в этом, и потому пытался искренне недоумевать. Почему же он — чистокровный, богатый, известный, с кровью древнего клана в венах — чем-то хуже этой оборванки с факультета их соперников? Почему он не заслуживал этих мягких взглядов и этой тёплой улыбки, а она — заслуживала?       Драко понимал. Но даже сам себе не мог признаться, и потому молчал.       Из последних сил.       — Тебе вообще на меня плевать, да? — сорвалось у него с языка прежде, чем он смог осознать — вслух сказал.       Гарри повернулся в его сторону и с интересом взглянул на перекошенное от гнева лицо Драко.       — Я чем-то тебя обидел? — спросил он.       Малфой почувствовал, как тёмная пелена злобы встала перед глазами. Он услышал в голосе Поттера любопытство — чем же он мог обидеть Драко? Его больше волновала причина собственного участия в его обиде. Нет, не волновала. Интересовала.       С таким любопытством в Равенкло берут, а не в Слизерин, злобно подумал Драко, чувствуя, как сердце болезненно билось в груди.       Можно было сказать что-то едкое, грубое, оскорбительное, можно было накричать или даже одарить его пощёчиной. Но Драко слишком отчётливо помнил холодный голос матери и стальной блеск в её серых глазах. Слишком ясно осознавал, как равнодушие Гарри действует на него самого.       — Вы учили Глациус, да? Странно, что ты попросил помощи. У тебя не должно быть проблем с этим заклинанием. Оно такое же холодное, как и ты, — выплюнул, а не сказал Драко. И резко завернул в ближайший поворот, не смотря на Поттера и не дожидаясь его ответа.

***

      Отплачивать нужно было той же монетой — бездействием, игнорированием, равнодушием.       Драко, обычно вспыльчивый и громкий, казался себе похожим на надувшийся пузырь, который готов был вот-вот лопнуть. Больше всего он боялся одного — что Гарри увидит, как тяжело ему давалось молчание. Малфой старался подражать Нарциссе, делал вид, словно Поттера не существует. Это было сложно только в первые дни, когда глаза невольно искали его фигуру в толпе одногруппников, чтобы посмотреть на его лицо. Сложно было заходить в общую комнату, в спальню парней, и вести себя непринуждённо. Но Драко быстро взял себя в руки. Стал проводить время с Панси Паркинсон (Малфой знал — та хочет общаться с ним только ради Забини, в которого была влюблена, и Драко этот факт очень веселил) и Блейзом. Всё своё внимание он отдавал им: девочке с приплюснутым, как у мопса, лицом, которая едва ли не пускала слюни на Забини, и на статного сына чёрной вдовы. Драко слушал сплетни от них, в укромном уголке общей гостиной рассказывал Панси, что Блейз назвал её красоткой, и молча смеялся над её хищными глазами и залившимися румянцем щеками; в мальчишеской спальне рассказывал Забини о влюблённости Панси, и вместе они смеялись над ней.       Они все смеялись над однополой любовью, — он слышал смех здесь и там, слышал оскорбления и плевки, — и Драко в толк взять не мог: а разве эта дешёвая драма с Панси и Блейзом не веселее?..

***

      Дни, учтиво кланяясь друг другу после захода солнца, проходили мимо Малфоя. Добровольная изоляция острым гвоздём засела в груди, и каждое неаккуратное движение заставляло свежую рану истекать алой влагой. Драко знал: кровь рано или поздно высохнет, и к гвоздю он привыкнет, научится жить и двигаться с ним, и больше тот не причинит ему такой боли.       В конце концов, к одному он уже привык. К тому, который позорным пятном лежал на чести его семьи. Который душу отравлял каждый его божий день.       Отравлял до тех пор, пока в его кровоточащей жизни не появился проклятый Поттер.       Драко помотал головой и закусил губу, заставляя себя поверить, что медленные движения паука на стене ему намного интереснее собственных проблем.       Было бы тяжелее, будь Гарри с ним с самого начала. Но Драко ведь жил без него там, в угрюмом Малфой-мэноре, ни с кем не общаясь и слушая ледяное молчание обиженной матери. Жил без него первые два курса, когда не получилось завязать дружбы. Драко прошёл тот этап тотального одиночества и чувства парения над бездной. Только в те дни он был наивней и глупее. Теперь же его будет поддерживать злость. Холодная, острая, как заточенный молчанием клинок, месть.       На тонкой паутинке паук сползал вниз, к подоконнику.       Ведь если бы он был нужен Гарри, то Поттер бы попробовал поговорить с ним и разрешить ситуацию.       Он молчал неделю.       В углу подоконника Драко заметил густую паутину, к которой медленными размеренными движениями приближался паук.       Его обитель.       Жизнь Поттера наверняка стала легче. Больше не было никаких истерик, никакого взбалмошного Драко, похожего на ураган, никаких капризов. Что ему Малфой? Забавная зверушка, которую интересно было рассмотреть вблизи и пригреть; посмотреть на его реакцию, когда протянешь руку.       Утолил свой интерес. Конечно, Поттер бы никогда первый не начал ссору, да и зачем, когда на них был так щедр Драко. Подождать немного, разругаться и — дело с концом. Гарри свободен.       Паук замер в глубине паутины.

***

      От молчания Драко тошнило.       От Панси его тошнило. От Блейза.       Смеяться над чувствами этих двоих — тоже.       Драко ходил бледнее смерти.       Гарри бросал неопределённые взгляды в его сторону, и с ужасом разглядывал синяки под голубыми глазами и бескровные губы, изломанные в вымученных улыбках.       Их последний не-разговор он запомнил хорошо. Последняя фраза Драко — отпечаталась в душе слишком ярко. Она задела. И вместе с тем Гарри неохотно признавал: Малфой смог поэтично, как настоящий аристократ, полоснуть острым клинком по горлу.       Нарцисса бы гордилась тобой, Драко.       Гарри думал, что Малфою нужно время. Обычно он варился в собственной злобе и желчи не больше пару дней, потом же остывал и всеми возможными способами давал понять — он готов возобновить общение.       В этот раз Драко превзошёл самого себя. И Гарри понял, что только сейчас он обиделся по-настоящему. Понял, что тот не намерен делать вид, словно ничего не было.       Когда оттачиваешь мастерство тишины, это не может быть просто капризом.

***

      Драко взял первую попавшуюся книгу и сел в кресло у двери. Оно почти всегда пустовало из-за коварного сквозняка, но Малфой приготовился к нему, захватив из спальни бело-зелёный шарф с форменным знаком факультета.       В общую гостиную из тёплой спальни его погнали собственные мысли. Он бы выдержал всё, кроме тошнотворно-липких воспоминаний о третьем курсе, на котором он неожиданно для себя влюбился. В проклятого Теодора Нотта. После двух годов общения с тугодумными Крэббом и Гойлом, после общения с теми, кого интересовало только положение Драко в обществе и после разочарования в Поттере, внезапно завязавшаяся дружба с умным и статным Теодором стала отдушиной для Малфоя.       Кто бы мог подумать, что пламя чувств так быстро разгорится? Кто бы мог подумать, что виной этому станут весьма недвусмысленные намёки и прикосновения самого Теодора? Кто бы мог подумать, что ему хотелось просто поиграть?       Кто бы мог подумать, что, пустив пыль в глаза и добившись своего, Нотт оттолкнёт его от себя и швырнёт на растерзание другим, рассказав о предпочтениях Драко и прибавив для красного словца небылиц?       А потом появился Поттер со своим равнодушием и холодными глазами. Драко всегда поражался им: цвета листвы — они должны были быть тёплыми, но взгляд Гарри делал их осколками изумруда, больно впивающимися в кожу.       Поттер протянул руку Драко — раздробленному и униженному. Тот крепко сжал её и поднялся на ноги. Своей дружбой Гарри спас его дважды: вернув ему уважение сокурсников и залечив рану в душе.       А затем дружба предательски переросла во что-то большее и болезненное.       И порой казалось, что это взаимно.       — Долго ты ещё собираешься демонстрировать свой характер?       Малфой, как громом поражённый, замер на месте. Сжал до белых костяшек края книги.       Водоворот из гнева, злости, обиды, надежды и осколков тёплых чувств сдавливал внутренности. Он понять не мог, чего ему хотелось больше: ударить, обнять или накричать.       Драко молчал.       Из последних сил.       — Какого чёрта тебе нужно? — холодно спросил он, не смотря на Гарри. Краем глаза заметил на его губах еле заметную, услужливую улыбку. Она всегда была на его губах. Драко передёрнуло.       Молчание.       — Я хочу поговорить, — серьёзно сказал Поттер, и Малфой заметил, как улыбка его исчезла.       — Как в тот раз, а? — насмешливо бросил Драко, положил книжку на стол и быстро направился к выходу.       Гарри схватил его за руку. Малфой резко обернулся в его сторону и вцепился в зелёные глаза-осколки гневным взглядом. Поттер опешил и нахмурился. Драко криво ухмыльнулся. Хотел освободить руку из хватки Гарри, но удивился, насколько крепко тот его держит.       — Я хочу поговорить, — твёрдо повторил Поттер.       Быстрая мысль возникла и исчезла в голове Драко: если он пришёл, несмотря на те слова, если сейчас пытался поговорить, может ли это значить, что Поттеру не всё равно? Или же он хотел отомстить за те слова?       Драко почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.       Парение над бездной.       Перехватившее от страха дыхание.       Он не верил в доброжелательность единственного человека, который интересовался его судьбой и терпел его выходки. Ему казалось, что опасность ждёт отовсюду. Особенно от тех, кто когда-то помог ему. Словно за их помощь и любовь к ним он должен был платить болью.       Никому не верить, не чувствовать опоры — он был знаком с этим слишком близко.       Неделю назад он едва находил силы, чтобы не нарушить молчания.       Теперь он не мог найти сил, чтобы эту тишину разбить.       — О чём? — еле выдавил он.       Гарри облегчённо вздохнул. Драко пошёл на контакт. Легче поверить в мозгошмыгов или укротить соплохвоста, чем дождаться милости от Малфоя.       — Догадайся, — фыркнул Поттер. Взгляд холодных изумрудов стал мягче.       Драко поджал губы и перестал сопротивляться.       Если он поверит ему сейчас, не подойдёт ли он к краю обрыва?       Если продолжит общаться, не столкнут ли его?       Малфой прикрыл глаза и громко вздохнул.       Если он сорвётся с обрыва, он выпустит паутину. Будет висеть над бездной, не чувствуя твёрдой опоры, но никому не позволит смотреть на то, как он разобьётся. Трудности закаляют характер, делают сильнее гриффиндорцев. Поттеров.       Слизеринцев, Малфой, трудности делают хитрее.       Он научится плести сети, ловить в них таких, как Уизли, Грейнджер и прочих, научится душить, высасывать из них жизнь.       Как паук.       Как Гарри.       Драко не знал, к чему приведёт его эта дружба. Но неяркая искра волнения в холодных глазах Поттера заставляла рану в груди слабо затягиваться.       Малфой хмыкнул. Может, он пожалеет об этом. Может, это станет единственно верным решением в его жизни. Неизвестно. Но он лучше всех знал, как больно может засесть гвоздь одиночества меж рёбер, и как сложно парить над бездной без сжатой чужой руки.       Драко заглянул в потеплевшие зелёные глаза, и только сейчас понял, почему у Поттера не получалось создать заклинания Глациус.       Гарри крепко сжал руку Малфоя.