Ревность

      Как давно это было? Я все еще помню его вкус. Помню цвет его бледных щёк, залитых болезненным румянцем, его приглушённые стоны. Он меня ненавидит? Верю, что нет.       Тоби продолжает улыбаться всем, кого видит, продолжает рубиться с Беном в черти что, продолжает болтать с Клоки, продолжает испытывать мое терпение. Я ненавижу то, как они на него смотрят. Хотелось бы выколоть им глаза или запереть его в своей комнате, чтобы никто другой не мог видеть его без маски, его смятение и смущение от мимолетных касаний, к которым никто из нас, наверно, не привык, да и никогда не сможет привыкнуть. Мой уставший взгляд снова прикован к зеркалу. О чем я думаю? Вряд ли смогу объясниться, почему запал на малолетку. Наверно, это из-за его смеха. Или улыбки, или назойливых попыток завести разговор. Под глазами темные мешки, напоминающие мне о том, что пора бы хорошенько отоспаться, и, желательно, прекратить торчать. Но это, конечно, уже что-то утопичное, так что я вздыхаю и потираю переносицу, чтобы немного успокоиться. — Маски!       Я разворачиваюсь и напяливаю маску, чтобы усмирить вошедшего усталым взглядом. Хотел бы я сказать, что запрещаю ему подходить ко мне ближе, чем на пять метров (минимум), но не получается сказать и слова в этом направлении, так что иду наперекор самому себе и своему рациональному желанию оградить Тикки от себя, лаконично бросая своё: — Выкладывай. И из него тут же выходит, как на духу все то, о чем он наверняка думал, стоя у двери и не решаясь ворваться. — Слендер считает, что из нас неплохая компания, но я так не думаю, знаешь. То есть… Командная работа - это здорово! Но иногда мне кажется, что ты… Странный. — Он взмахивает руками, когда подходит к этой части своей эпопеи. — Мы все странные, вообще-то, но ты - особенно! Как бы я не пытался просто забыть об этом - это снова и снова всплывает в моей голове и я не могу думать ни о чем другом! Черт, а ведь это даже забавно. О чем же думаешь ты? — И к чему же ты клонишь? Ну же, Тоби, ближе к сути. Тики неловко мнётся, будто собирается сказать мне что-то уж совсем постыдное или как минимум абсурдное. — Ты не будешь против..? Вернее… нет, не так. Маски, давай начиная с этого же дня разделяться на заданиях. Слова на секунду вылетают из моего мозга напрочь, будто мои ноги Тоби неожиданно подсёк свой худой ножкой, оставляя их парить в воздухе мизерное мгновение перед громким падением. Не переходи черту, ты просто придурок. Вообще-то, Роджерс говорит правильные вещи. По крайней мере, будь я (с огромной натяжкой) адекватным юношей вроде него — тоже испугался и постарался бы сократить всякие контакты. Но я не такой, как ты. Одержимость и до боли сильные чувства не оставляют внутри моего гнилого сердца места для рациональности. Меня начинает трясти, как при ломке. От лишения единственного удовольствия в виде наблюдения за напарником во время заданий во мне теперь зияла невидимая дыра, и она быстро заполнилась витающими в воздухе обидой, злобой и ревностью. Не замечаю сам, как срываюсь, хватаю парня за руку и бесцеремонно швыряю на свою скрипучую кровать. Да, конечно, это не роскошь, которую заслуживает моя маленькая бледная принцесса, но приходится благодарно довольствоваться скромными условиями, в которых нам позволено жить без какого-либо дискомфорта. — Ты спятил?! С чего ты решил, что я согласен на такие условия? Тоби, а ты ничего не попутал? В его глазах непонимание, испуг, тревога. И он совсем не похож на решительного и хладнокровного убийцу, от которого мурашки по коже и кровь в жилах стынет. От восхищения, конечно. Он выглядит, как множество его жертв, в точности повторяя этот запуганный взгляд и какие то уж слишком щенячьи глазки, действующие на меня, как мулета в руках мотодора на без того разъярённого быка. — Маски, не смешно уже, пошутили и хватит. Я собака, наверное. Дворовая шавка, голодная и уставшая, но не утерявшая своего самого ценного навыка: чувствовать страх. Запах у страха такой, какой спутать ни с чем нельзя. Я это знаю, я это чувствую. Он влажный и холодный, будто только что из гроба после отдыха в нем денёк-другой, он сладковатый, как запах гнили или дешевых ванильных духов, он приятный. Мои губы наконец снова накрывают губы Тоби и он хнычет подо мной, пытаясь вытащить руки из моей стальной хватки. Бесполезно. Забавное это дело — видеть Роджерса таким просто потому, что именно этого он пытался избежать. Его выдаёт румянец. Ему нравится. Я знаю, ему не больно. Страшно? Определенно. Но он исключителен в том, насколько сильно и хорошо его организм справляется с травмами и иными видами боли. Каждая секунда сводит меня с ума. Время так быстро течёт, но и так медленно тоже, что хочется навечно остаться в этом моменте ровно так же сильно, как и поскорее сдвинуться с места. Я не знаю, что такое любить. Если бы знал — первым из всех божьих тварей во всем белом свете и кромешной тьме на любовь мою претендовал, конечно, Роджерс. И я целую его в таком смятении и спешке, что не успеваю насладиться драгоценными моментами, и это заставляет сердце удар пропустить а разум плотным грубым полотнищем накрывает грусть, которая, впрочем, уже давно моя спутница, так что не собираюсь обращать на нее внимания особо. Стаскиваю толстовку с чужого тела и любовно наблюдаю, как оно ёжится от холодка, пробежавшего по коже, покрытой шрамами. — Маски… — В его глазах шквал эмоций, целая бесконечность и чуть больше, и среди них затаилось желание — Пусти, Маски… И сам же тянется за поцелуем, что не может не вызвать на моем лице улыбки. Как же я хочу украсть тебя ото всего этого мира. Руки ёрзают по худым бокам, нетерпеливо лезут под джинсы. Он такой худенький, что боюсь сломать его косточки своими пальцами одной руки только, так что стараюсь быть предельно осторожным, хоть и знаю: он не почувствует. — Чшшш, Тоби, все хорошо… Черти знают, откуда среди моих немногочисленных вещей я достал смазку, но я счастлив растирать ее по пальцам прежде, чем вставить. Худые ноги Тоби подрагивают, и он, кажется, тихо всхлипывает, пытаясь плакать не так явно. Но мне даже нравится слушать это. Люблю его. Его всхлипы. Ему неуютно, и он прячет лицо за руками, попытки сопротивляться уже бросив, так что я на свой страх и риск ввожу аккуратно один палец, а свободной рукой хватаю запястья Тоби, чтобы поднять их над головой и взглянуть наконец вновь на такое желанное и обожаемое личико. Без маски, только для меня. Если однажды доведётся узнать, что я не единственный, кто видит его таким — наверно, придется мне сжечь весь мир или для начала лишить Тоби жизни, ибо, как писали самые великие — "раз не достаёшься ты мне — так не доставайся же ты никому.» А между тем к первому пальцу добавился второй, и третий тоже, так что не получается уже у Тоби скрыть пробивающиеся сквозь рыдания стоны удовольствия. На его лице написано то, каким униженным он себя чувствует. Из-за меня, из-за ситуации, а еще из-за самого себя, ведь не может ничего сделать. Да и не хочет, если вникнуть в тему поглубже: нравится ведь. Наконец, момент пик настаёт. Достаю разгоряченную плоть свою и смазываю прежде, чем осторожно войти. я стараюсь. — Тим… Зачем ты — его речь прерывает громкий стон, удививший его настолько, что паренёк поспешно закрыл рот руками в надежде, что никто этого не услышал за стенами моего маленького рая. — Зачем ты это делаешь?.. мне… Мне не нравится! И снова слезы. Немного утомляет, ведь его эмоции такие разнообразные, чтобы использовать только одну из них… — Ну же, Тикки, мхх… Может хватит плакать?.. Я целую его обветренные губы и на миг выпускаю из рук его худое тело, так что он быстро, почти рефлекторно хватается за мою шею, чтобы не упасть. — Знаешь, почему? Потому что ты меня бесишь, Тикки Тоби. Заключаю я, закинув вальяжно ногу на ногу, пока Тикки собирает свою одежду с пола и старается сохранить достоинство после того, как изнемогал от удовольствия и стонал в моих руках, прося не останавливаться и дать ему наконец кончить. Парень разворачивается, чтобы посмотреть на меня с разочарованием и бессильной злобой. Надевает маску, поправляет волосы… Хочется схватить за руку и заставить остаться со мной, но знаю, что и без того натворил дел. Слишком рано. Однако, не будь я так спешен, возможно, я не смог бы дожить до момента, когда Тоби стал бы нуждаться во мне слишком сильно, чтобы отказать в чем-то таком, как секс. — Я пойду… На задание с Худи. Удачи тебе. Мне хочется плакать, кричать и убивать, ведь я, кажется, испортил все, что можно было и нельзя, но на лице возникает лишь улыбка, спрятанная за равнодушной гримасой моей маски, когда ближе к ночи в дверях своей комнаты я вижу Тоби.