Пустота.

***

      В убежище холодно. Еще вчера казалось, что ниже температура опуститься просто не может. Ан нет, может, да так, что у укутанного в плед Кабуто иней на очках и синие ногти. Он не верил в байки о том, что каждое место проживания Орочимару становится отчасти живым и несет в себе отпечаток настроения тех, кто долго здесь находится. Теперь верит.       Шитсуне молчаливая и подавленная. Она собирает вещи в соседней комнате: приказ Хокагэ — вернуться в случае неудачи сразу — игнорировать нельзя. У нее нет времени поговорить и извиниться перед Саске, хотя по дороге в деревню все куноичи наверняка будут утешать друг друга. Судьба Кабуто неизвестна. На него наложили печать (нукенин, все-таки), пока медотряд отдыхал после чакроистощения, и теперь покинуть убежище шпион не сможет. Это не хуже, чем могло быть, тем более, что Хьюуга, накладывавший эту самую печать, попросил прощения и сказал, что это во благо деревни.       Якуши усмехается и качает головой. Во благо деревни было сделано слишком много. Настолько много, что тошнота подкатывает к горлу, и хочется перебить всех, так или иначе связанных с Конохой. Потому что Коноха сделала то же самое.       Кабуто не чувствует злости или ненависти к деревне. Он видел, как Лист использует детей в самых жутких целях. И да, отправление на миссию с двенадцати лет (и это только после влйны, до и во время нее дети шли сражаться, едва встав на ноги) по принципу «авось вернутся живыми» — не самое худшее. Для Кабуто это уже не предел. Хуже, например, жизнь без понимания собственного «я». Или жизнь в качестве неодушевленного предмета (Карин бы сейчас активно согласилась, но, к сожалению, она опустошает алкогольный склад, и лучше ее еще недели три не трогать). Или то, что сделали с Итачи и Саске и на определение чего у Кабуто просто нет слов.       Как-то Якуши лечил одну девочку. Ее отец изменял жене систематически, просто с каждой проходящей мимо девушкой. Мать его прощала, а на момент знакомства с Кабуто дала условие: еще одна измена — и дочь будет жить уже без отца. И месяц это условие выполнялось, но потом женщина застала мужа с очередной девицей. Вместо скандала рассмеялась, долго хохотала, а потом на глазах любовницы и Якуши, как раз заканчивавшего процедуру, избила ловеласа, показав превосходные навыки куноичи, и вытолкала за дверь. И еще около получаса улыбалась и смеялась от шока и обреченности.       Примерно то же состояние у Кабуто сейчас. Усмешка с губ не сходит, а от Конохи так противно, что в горле горчит. Столько раз новые Кагэ обещали улучшить систему, и где? Где изменения?       Якуши плевать, если его арестуют. Плевать, если казнят. Он даже на эшафот взойдет с улыбкой и презрительно оглядит всех, кто придет посмотреть на казнь. Хотя все же жаль, что печать мешает достаточно развить силу, чтобы спастись. …       Карин не помнит, какая по счету бутылка разбивается о стену на осколки, едва куноичи ее опустошает. Не помнит, что именно уже выпила: все еще сакэ или уже спирт. И особо не думает, что завтра наверняка будет такое лютое похмелье, какого и Цунаде не испытывала.       Зато отлично представляет себе все, что видела три часа назад. И то, как Итачи в последний раз хрипло стонет, приоткрывая глаза и с тоской глядя (именно глядя, хоть он и слепой) в потолок. И то, как под пальцами совсем останавливается сердце и ток чакры. И вопль Ино, пытавшейся поддерживать мозг из последних сил и доведшей себя до обморока. И то, как Саске, диким криком выгнавший всех из палаты и оставивший только Карин, что уже была не в состоянии соображать и только всхлипывала, цепляясь за одежду умершего, сжигает Аматерасу все прочитанные книги и свитки, а потом тихо — до жути тихо — просит девушку уйти. И то, как она сама отказывается и, хотя даже огромный запас чакры Узумаки уже исчерпан, пытается продолжить лечение. И взгляд Саске за секунду до того, как юноша на коленях молит брата о прощении и, исступленно, о том, чтобы выжил. Взгляд, от которого Карин начинает рыдать еще громче, а потом, будто высушив себя изнутри, пустым голосом говорит, что идет немного выпить. Саске ее отпускает. Девушка никогда спиртного в рот не брала, ни при нем, ни в принципе.       Карин хватает бутылку и пьет из горла.       У Саске глаза чернее убийственного пламени.       Крепкая жидкость особенно сильно обжигает гортань.       Итачи просит позаботиться о его брате, и понимание своей скорой смерти в его голосе похоже на удар арматурой в грудь.       Какой это был уже сосуд? Десятый? Пятнадцатый?       Как-то Карин снилось, что все кончилось хорошо. Итачи оказался очень добрым, и на его вскоре наступивший день рождения девушка впервые его обняла, пытаясь оказать поддержку. А за все старания и заботу о старшем Учихе младший начал относиться к ней гораздо теплее.       На полу у стены осколков по щиколотку.       Интересно, а как Итачи улыбается? Карин так мечтала хоть раз увидеть этих братьев счастливыми.       Девушка стискивает зубы. В горле будто огромный кусок еды застревает, и проглотить его не удается. Собственно, это она и запивает черт знает каким литром алкоголя, и чертова чакра ирьенина выводит все почти сразу, не давая опьянеть. …       Дейдара не соглашается вернуться в деревню. На предложение Наруто остаться рядом со старшим братом качает головой — Цунаде не позволит подвергать джинчуурики такой опасности. Отото на прощание крепко обнимает брата и говорит, что будет ждать дома, а у подрывник сил осталось только руку ему на макушку положить. Наруто совсем ребенок, хоть и толкает звучные речи о справедливости. Он вряд ли в полной мере понимает, как ничтожно мало ее сейчас.       Дейдара не позволяет брату разделить то, что он чувствует, и тем более понять. Просит присмотреть за рыдающей Сакурой и Хинатой, которую кузен несет домой на спине. Неджи наверняка сможет успокоить девушку, а вот у Харуно нет кого-то, кто готов принять и слезы, и, если что, удар по голове. Ино уводит Сай, джоунины скорбят компанией. Остальные ребята реагируют по-разному, но, в любом случае, им здесь лучше не оставаться.       Никто не знает, что будет с Саске и как он отреагирует на упоминания о Конохе. Поэтому даже повязку Дейдара снимает, объяснив все Наруто и уговорив последовать за ребятами. В кои-то веки доводы Тсукури, вечно действующего на эмоциях, оказываются самыми верными.       Оставшись один (если не считать Джуго и Суйгецу, которые уже стали почти незаметными), подрывник присаживается у стены. У него в груди пусто, в голове одно имя: «Итачи». Итачи спас его, Итачи помог обрести семью и родную деревню, сделать жизнь лучше и стать хоть немного человечнее. Итачи стал таким же значимым, как младший брат. Вернее, всегда был.       Дейдара лепит довольно кривую птицу. Равнодушно оглядывает, а потом пускает в коридор. Как только она оказывается в более-менее пригодной зоне, Тсукури складывает печать. Взрыв слышен даже здесь, но отряд не вернется, потому что Неджи все им объяснит. А Саске сейчас не до этого.       Дейдара плакать не умеет. Он умеет взрывать, и уже больше десятка птиц превратились в дым, хотя ничего и не повредили.       Тсукури смотрит на дверь палаты, в которой только что умер его друг. Уже столько лет подрывник никого так не называл, но Итачи настолько особенный, что даже этого понятия мало. Дейдара думал только о нем, менялся только ради него. И не успел даже поговорить.       Если бы не Наруто, юноша давно бы уже наелся глины и подорвал сам себя. Третий, зашитый рот предназначен как раз для этого. Но Узумаки любит своего аники — любит так, как никто не любил. И лишать ребенка, и так почти все в своей жизни потерявшего, даже таких жалких остатков семьи — просто чудовищно.       Дверь перед глазами становится расплывчатой, и, моргнув, Дейдара все же чувствует свои слезы. Но вместо того, чтобы стереть их, просто опускает голову на колени. Руки уже не могут лепить, а встать не удается. И пока охрана уже мертвого пациента отдает дань уважения, притворяясь, что занята своими делами, подрывник, закрыв глаза, вспоминаетвсе то, что заметил в Итачи. Он высечет этот образ из камня, слепит из глины. Он не забудет, никогда и ни за что. …       Саске привык к боли. С тех пор, как погиб клан Учиха, подросток думал, что той части организма, что называлась сердцем, у него больше нет. Но сейчас ему так больно, как никогда.       Клан всегда был чем-то естественным. Когда не стало почти всех Учих, у Саске забрали родное и привычное, то, что было близко. Клан был домом, тем, к чему можно вернуться. Теперь этим домом стал Итачи. В одном человеке сосредоточилась вся любовь, которую прежде младший брат делил на всех членов клана, отдавая чуть больше семье.       Саске не отходит от тела. Мысли мечутся, желания сменяются. То юноша вскакивает и отчаянно пытается влить в грудь брата всю свою чакру, пока не переходит на массаж сердца и искусственное дыхание. То укрывает одеялом, будто аники может почувствовать холод убежища. То просто прижимается, как котенок к матери. То расчесывает волосы, продолжающие выпадать, и пытается снять ирьениндзюцу головную боль. Со стороны это выглядит, будто подросток сошел с ума. Саске же не уверен, что не сделал этого раньше.       Будь у Итачи больше времени, он бы заботился о старшем брате точно так же. Выздоровей Итачи — и Саске бы отдал ему все, не оставив себе ни капли времени и внимания, только бы аники ни в чем не нуждался. Сам Саске нуждается только в нем, в своем Итачи.       Сейчас надобности в заботе нет, и чем сильнее младший понимает это, тем больнее ему становится. Будто энергию, смотанную в клубок, вытягивают по ниточке. Вернее, нет. Будто вырывают наживую душу.       Саске еще проводит бессмысленные манипуляции, пока, потратив все силы, не опускается возле кровати брата. Смотрит красными от истерики глазами, оглядывает каждую черту худого лица, переплетает пальцы с пальцами Итачи, складывает в знакомый жест, прикладывает ко лбу, а потом, скривившись, сжимает руку брата. Заплакать уже не выходит, но желание не пропадает и кислотой выжигает все внутри.       Оказывается, Саске к боли никогда не привыкал и никогда не любил одиночество.