Ужин

      Теплота и уют совместного жилья прикрывает тот холод, что ожидает на улице. Сейчас — осень, пора дождей и депрессий — только сумасшедший без причины выйдет на улицу. Чуя, в который раз, перелистывает пожелтевшие страницы детектива, попутно вслушиваясь в реплики из мелодрамы, которую снова крутят по телевизору, и грохот на кухне — Ацуши готовит ужин. Вот слышится грохот — что-то упало — затем смущенное «Всё хорошо!» и снова кипяще-бурлящие звуки, разбавленные мелким мурлыканьем Накаджимы, и звуком ударения ножа об разделочную доску.       — Точно? — в такие моменты Чуя откладывает книгу в сторону, привычно загнув уголок страницы, косится на кухню и ждёт ответа. Если Ацуши не отвечает — нужно было идти и обрабатывать ушибы, отвечает — значит, точно всё хорошо.       Накаджима не отвечает.       Скинув плед с колен, — в такие минуты Накахара чувствует себя стариком, — Чуя вздыхает, — слишком холодно становится без любимой тёплой вещи, — и, обув любимые тапочки, извечно стоявшие возле кресла, в которое он любит залазить с ногами и читать очередной детектив, иногда, вместе с Ацуши, медленно, издавая шаркающие звуки побредёт на кухню.       На кухне было шумно и тепло, кругом что-то кипит, бурлит, шкварчит и стучит, как например крышка об кастрюлю с бурлящей жидкостью, предположительно, супом. Накаджима на фоне этого всего был фигурой слишком заметной — худощавый, белый в поношенных растянутых вещах — он был единственной светлой, белоснежной фигурой в тёплом жёлтом освещении. Мальчишка что-то помешивает, попутно пританцовывая (открыто виляет бёдрами) под еле слышную музыку из старого радиоприёмника.       — Что готовишь?       Накаджима заметно вздрагивает, когда его обнимают со спины, кладут голову на плечо в попытке что-либо увидеть; когда ему шепчут куда-то в шею. Кажется, — Чуя засмеётся, если прав, — он неровно отрезал морковку для… супа?       Боже, какое же он чудо.       Порой рядом с ним Чуя чувствует себя влюбленным подростком. Ему столько в нём нравится! Эти белые волосы, неровная чёлка, шрамы по телу, оставленные приютом; эти его привычки — рано вставать, быстро есть, закутываться в одеяло и жаться к нему по ночам. Ацуши нравится ему абсолютно всем.       — Суп и-и, — он смущается, отводит взгляд как школьница. Ему часто становится неловко, когда он пытается рассказать о своих вкусах. — Отядзукэ…       — Снова? — Накахара открыто смеётся; Ацуши не меняется, как и его любовь к отядзукэ.       — П-прос-стите! — мальчишка в ответ кричит извинения, смущается ещё сильней и кажется готов провалиться под землю. — В с-следующий раз… я приг-готовлю ч-что-ниб-будь др-ругое! Пр-равда!       Ацуши очарователен — до одури мил. Особенно в эти минуты, когда от простых слов он краснеет и начинает заикаться, и, знаете, так мило хмурит светлые бровки. Чуя готов специально его смущать, лишь бы насладиться этими дорогими мгновениями с родным, вечно смущающимся, котёнком.       — Ты прекрасно готовишь, я готов есть твою стряпню прямо с твоих рук, — Чуя усмехается, залезая руками под растянутый свитер (по правде, это был его свитер, но ради вот таких домашних картин можно было и пожертвовать тёплой вещичкой). Накаджима был до неприличия худ — буквально торчат кости; и Накахаре нравится проводить руками по каждой выпирающей косточке, нравится касаться их губами, оставлять собственнические метки, которые слишком заметны на мраморно-белой коже. Ацуши словно фарфоровая кукла, которую хочется поместить за стекло. — А если я попрошу что-нибудь конкретное? — легкое движение вверх-вниз прохладной ладонью по впалому животу, второй Накахара невесомо оттягивает резинку домашних штанов. — Скажем… Что, если я хочу тебя?       Ацуши вздрагивает, жмурится и что-то неразборчиво бубнит под нос (- У-у вас р-руки холодные), пытаясь натянуть свитер обратно. Чуя с удовольствием отмечает момент, когда Накаджима выключает плиту и оборачивается к нему лицом. Боже, какой же он милый, когда смущается и отводит взгляд.       — Ч-чуя-сан, пожалуйста, позвольте мне закончить ужин.       У них разница в росте сантиметров в десять — Чую это редко волновало. Ну, смотрит он снизу вверх, и что? Ацуши же не поддевает его из-за этого.       И сейчас Чуя тоже этого не замечает, вжимаясь в тело напротив, поднимаясь на носочках и целуя эти обкусанные губы. Это тоже ужасно привычно. Обвивать руками шею, зализывать мелкие ранки, — Накаджима любит кусать губы, — а затем толкаться своим языком в чужой рот, сплетая его с чужим немного шервшавым.       Чуя знает, что Ацуши любит, когда его целуют.       — Ты его уже закончил.       Ацуши молчит, потому что Чуя чертовски прав.