Curses

Меня зовут Элеонора Вандевельд, и меня любят все. Ненавижу. Всё было не так плохо, пока я ещё была маленькой. Во мне просто было что-то такое, уменьшающее вероятность наказания и не позволяющее людям повышать на меня голос. Что-то, заставляющее взрослых часто восклицать: «О, какая милая маленькая девочка!». Но когда я стала взрослеть, когда начала учиться магии, всё вышло из-под контроля. Мои друзья начали делать ненавистные им вещи только потому, что я просила. Затем они стали делать их ещё до этого. Когда я спросила Сьюзи, почему она привела меня на концерт Брюса Спрингстина и даже сама заплатила за мой билет, не имея вообще ни малейшего понятия о какой-либо магловской музыке, она просто сказала: «Я подумала, что тебе бы понравилось, Нора! А мне приятно делать вещи, которые тебе нравятся». И затем она улыбнулась, но не по-своему весело и насмешливо, а искренне (!) приторно-сладко. Это выражение, которое не должно было появиться и в полумиле от её лица. Тогда я и стала о чём-то догадываться. Родители перестали обращать внимания на мои проступки и поздние возвращения домой. Друзья практически боготворили меня и, более того, иногда боролись за то, чья очередь мне прислуживать. Учителя ставили мне оценки «превосходно», даже если я не делала ничего. Незнакомцы на улице улыбались, когда я проходила мимо, открывали передо мной двери и одалживали свои зонтики. Даже люди, которых я ненавидела, – и которые долгие годы ненавидели меня – начали приходить, робко извиняться за то, что не понимали, насколько прекрасным человеком я была, и спрашивать, не соизволю ли я, возможно, быть их другом. Я не смогла это выдержать. Я запаниковала. Единственный (и, надеюсь, последний) раз, когда я позорно воспользовалась этой своей странной особенностью, я заставила родителей переехать в Англию, чтобы дать моим друзьям восстановиться. Что ещё лучше, я поступила в школу-интернат, чтобы родители в моё отсутствие всё-таки вернулись к привычному образу жизни. По крайней мере, я надеялась на это. Кроме того, профессор Дамблдор, директор этой самой школы – Хогвартс, был предположительно самым сильным и выдающимся волшебником на земле. Если кто и мог помочь мне, так это он. Частично помогло. Я написала письма своим старым друзьям, объясняя, почему я уехала, и спрашивая, хотели бы они ещё поддерживать связь. Большинство не желало, и только со Сьюзи я всё ещё общаюсь. Рассудок к родителям вернулся, вследствие чего у нас разразился большой скандал по поводу того, что я сразу увезла их в Англию, вместо того, чтобы попытаться решить проблему дома. Иногда мы всё ещё возвращаемся к этой теме, однако в последнее время они немного вошли в моё положение, видимо, поняв, что пятнадцатилетняя девочка не обязательно всегда принимает практичные и разумные решения. Но от людей в Хогвартсе я никуда деться не могла. Я пыталась, правда, но они настойчиво продолжали меня замечать и пытаться быть дружелюбными. Даже те из них, кто был достаточно умён, чтобы понять, что происходит, и бороться против этого, как профессор Снейп, в конце концов, сдавались и подчинялись. Дальше – хуже. Теперь я людям не просто нравилась – они начинали меня уважать, брать с меня пример и думать, что я могу решить все их проблемы. Когда от самого профессора Дамблдора я услышала, как он говорит Поттеру не беспокоиться, потому что «прекрасная мисс Вандевельд обязательно найдёт способ выиграть войну, благодаря которому тебе не придётся убивать Волдеморта, несмотря на пророчество. У неё есть дар» – я поняла, что пора выбираться оттуда. Я попросила профессора Дамблдора найти для меня изолированное место, где я бы могла работать над секретным планом по убийству Волдеморта, и он создал мне небольшой коттедж на одном из островов Северного моря. По прошествии нескольких недель я отправила ему сову с объяснениями и извинениями. Он оказался намного более понятливым и добрым, чем я заслуживала, и мы разработали для меня особое расписание. Все свои работы я отправляю письмом, и раз в неделю профессор трансгрессирует сюда, привозя материалы и давая практические уроки. Редкость его визитов объясняется тем, что только таким образом, моя особенность никак на него не влияет. Недолго разговаривать с людьми или общаться с ними по телефону я могу, но возможности быть рядом с человеком дольше нескольких часов у меня нет: его глаза стекленеют, рот скручивает слащавая улыбка, и он начинает говорить, какая я распрекрасная. А если ещё и прикасаться, то процесс идёт быстрее. Так что я живу здесь одна. Я не могу встретиться с друзьями. Я не могу обнять родителей. Я никогда не смогу быть любимой. Но я думаю, знание, что я никогда больше не нарушу покой другого, того стоит. У меня, конечно, была короткая мысль помочь Гари Поттеру выиграть его войну. Если бы я приблизилась к Волдеморту, он бы по лёгкому мановению моего пальца стоял и улыбался, пока Гарри бы его убивал. Но… я не могу этого сделать. Я просто не могу. То, что происходит с людьми из-за меня хуже смерти, хуже Империуса, хуже всего, кроме, пожалуй, поцелуя дементора. Это моё проклятие. И это больше не произойдёт ни с одним, никогда. Несмотря ни на что.