Красное на кремовом

Единственное, о чём может думать Марьяна, когда ноты толчками скользят вверх, кружась по залу под подгнивающую руку — сейчас у неё подвернутся ноги. Где-то за окном солнце ровно светит, не путаясь в вуали облаков, и горизонт чистый, пока не задумаешься о каждой отдельной квартире. Может, прямо сейчас чьи-то обои обливаются красным? Где-то за окном очень хорошо, потому что здесь Марьяну по ушам режет визгливое — Ты думаешь, это похоже на Temps leve в пятой позиции?! И, боже, Марьяна совершенно не думает об этом, честно. Она пытается в одно движение поправить все волосы, выбившиеся из пучка, потому что ёбанный в рот, как я должна собрать в пучок ебаное каре?! — Ты вообще понимаешь, что, если не освоишь эту позицию, тебе не светят прыжки?! Да тебя даже в кордебалет не возьмут с такими данными, боже! Боже, Марьяна приглаживает «петухи», но заправить их в общую причёску не удаётся. Боже! , кажется, дома кончилась курица. — Боже, уйди с глаз моих, чтобы я тебя не видела. Лилия Владимировна — это тонкие ключицы, лицо с провалами скул и безупречная техника. А ещё — неблагодарная работа с детьми, которые совершенно не слушают, Лиличка, ты была создана для другого. Марьяна, наконец, возвращает ноги в положение ходьбы, тяжело и опасливо от растянутых мышц шагая к концу зала, к зеркалам. Там она снова кривится, пытаясь не свалиться на чёртовом Temps leve в пятой позиции, и думает только о красных стенах, которые были кремовыми, которые могли бы быть её комнатой. На обеде Марьяна заказывает Цезарь, который просто черри и Айсберг, будем реалистами, и садится за четвёртый стол, когда там уже вовсю бабское — Боже, — боже, — Алина, ты так много ешь, а всё равно худее любой. В чём секрет? Марьяна на мгновение отрывается от телефона, чтобы осознать, кинув усталый взгляд, что говорит это Лена — одна из солисток школы. А ещё — сорок семь килограммов при росте в метр семьдесят пять — это нормально. — Ой, девочки, — Алина скользит тонкими локтями по столу и улыбается заговорщицки, только Марьяна этого уже не видит, лента ВК интереснее потому что. — Два пальца в рот, и нет проблем. Все присутствующие полузадушенно хмыкают, будто бы даже с презрением, будто бы не задумаются об этом вечером, переодеваясь перед большим зеркалом, прибавляющим пару килограммов, но блять, я же не влезу в концертную пачку. Марьяна не присутствует, но вилка в её руках не дрогает, когда она прикидывает, кого скоро госпитализируют. Остаток второго урока проходит лучше — потому что Марьяна перебила пучок, и перестала так часто заваливаться вбок. — Так, так, хорошо, — строго бросает Лилия Владимировна, на цыпочках почти передвигаясь по ходу процессии, похоронной таланта почти. — Леночка, Даша, Соня, давайте, выходим в адажио. И про апломб не забывайте, давайте, ровненько. И, когда Марьяна садится прямо на пол, стирая пот со лба — как же жарко, мы в аду? — и думает исключительно о том, что напрасно Лилечка так терминами сыплет, всё равно ведь не понимает никто профессиональный язык. Дома — лучше. Дома точно не ад, и Марьяна может позволить себе скинуть рюкзак — ей нельзя носить сумки, чтобы, не дай боже, одно плечо не опустилось — на пол у кровати и почти падает на неё, потому что ноги пульсируют, и руки пульсируют, и голова. Едва-как перекатываясь на спину, Марьяна закрывает глаза и задерживает дыхание, напрягая пресс, пока перед глазами не начинают вспыхивать летающие тарелки, а кровь не бьёт набатом в висках. На ощупь, живот — плоский. Не совсем провалом, но поужинать в принципе можно. — Как успехи на занятии? — с мечтательной улыбкой интересуется Ирина Николаевна, и, мам, не хочешь спросить про школу?, и мам, вообще-то я иду на медаль. — Нормально. Марьяна подогнутыми зубцами вилки ковыряется в капустном салате и это — вау! — какое разнообразие. — А чуть конкретнее? — и улыбка женщины — на двести двадцать ватт источает чистое счастье, что Марьяна прикоснуться боится, чтобы не ударило. — Хорошо. Правда хорошо, мам. На самом деле, я одна из лучших. Возможно, на следующей постановке я буду солировать. Точно. В своей комнате Марьяна смотрится в большое зеркало в полный рост и думает о том, что не влезет в концертную пачку медленно стягивает с себя почти приросший гольф, через каждые несколько секунд кидая в собственные глаза тяжёлые взгляды, и нарочито медленно избавляется от тугого лифчика, концертно прикусывая губу, и лёгкие под завязку калёным воздухом набивает, что грудь вздымается, и голову наклоняет в сторону, из-под ресниц себя рассматривая. Наверное, ей стоило задуматься об актёрском. Или модельном. Или порноактёрском. Живот — ровный, как бежевая стена с красными подтёками, как любая действительность — мерно напрягается прессом, и часть его теряется за широким поясом юбки, обнимающим почти до рёбер. Марьяна шепчет что-то, и рука сама собой тянется к телефону. Анонимные чаты — главные блага человеческой цивилизации. Анонимные чаты с возможностью удаления фотографии через двадцать секунд — главные блага этого вечера. Марьяна меняет цвет темы на красный — под настроение бежевой комнатки отличницы-комсомолки-патриотки — и поиск собеседника стартует. Этой ночью она спит плохо и часто просыпается. Блог на тамблере пестрит курсивными буквами нового поста о смысле жизни, и он точно не в Temps leve в пятой позиции. Однажды Марьяна приходит на занятие раньше обычного — двери в залы только-только открываются, и сухие девушки в коридорах повторяют заученые движения, чтобы блистать, будто бы хайлайтера им мало. Тогда Марьяна проходит в своё помещение, в котором только ветер из открытых окон, и слышит тихие всхлипы. — Ты думаешь, это всё, чего я достойна? — надрывно шепчет какая-то женщина, и слёзы её прорезают на плотной тоналке борозды, смазывая скульптор. Марьяна находит её в переодевалке, и рядом с ней на стенах висят газетные вырезки о какой-то известной балетной труппе, старые очень. — Ты думаешь, это мой пик? Больше я ничего не добьюсь? Марьяне двенадцать, и даже тогда она с присвистом втягивает затхлый воздух и говорит, перекатываясь с пятки на носок: — Вы выглядите жалко. С тех пор Лилия Владимировна её ненавидит. И через четыре года кричит, едва не раскалывая окна: — Ты думаешь, это Pas de chat?! Где руки, где твоя грация?! Ты топаешь, как слон! Марьяна вздыхает — возможно, прыжки ей правда не светят. Откуда-то справа долетает едва слышный смешок, и он даже не колет под лопатку, заставляя согнуться, боже. — Можно выйти? — под конец гневной тирады — произнесённой на французском, боже, Лиличка, кому ты что пытаешься доказать? — выдаёт Марьяна, и учитель цедит что-то в стиле «Можешь и не возвращаться», и грациозным жестом указывает на дверь. В уборной Марьяна умывает лицо, ещё раз исправляет пучок и слышит звуки блевоты. Это, наверное, нормально, потому она проходит мимо запертой кабинки почти беззвучно, напоследок у самого выхода лишь бросая: — Меня от тебя тошнит, Лен. Спасибо. В пятницу Марьяна уходит с последнего урока, сославшись на плохое самочувствие, и она такая хорошая девочка, что её сразу отпускают. К тому же — физкультура. Марьяночка итак устаёт. Вместо кросса по стадиону Марьяна идёт в торговый центр и покупает себе мороженое, даже кутаясь в куртку. На выходе она встречает Алину, и та почти светится радостью. — Ой, Маречка, привет, — щерит она ровные зубы. — Не ожидала тебя здесь увидеть. Прогуляемся, а то одной так скучно? У Марьяны ещё полчаса, так что — Почему нет? Вообще-то, они не говорят — просто идут рядом, нога в ногу по каноничной привычке, и уплетают мороженое, и Алинин вишнёвый шарик тает чуть быстрее, и крупная капля вдруг скатывается на её светлую рубашку, а Марьяна может думать только — пуф. — Ты будешь продолжать ходить на занятия? — вдруг интересуется Алина, и Марьяна лишь односложно кивает. — А я — нет. Знаешь, мало времени, нужно посвятить себя учёбе. Я не могу так игнорировать обязательные практики, как это делаешь ты, так что мне нужно отказаться от них полностью. Марьяна поднимает на девушку пустой взгляд и спрашивает: — Это разве не из-за того, что ты чуть ли не падаешь даже в самых простых позах от слабости? Алина молчит, только пальцы её чуть сильнее сжимают рожок. — Ты можешь смеяться надо мной, сколько хочешь, но я выйду из концертного зала и пойду домой, а тебя увезут в больницу. Марьяна чувствует, как горит пятернёй её щека, и видит, оставаясь в одиночестве, как вишнёвое мороженое медленно растекается по полу. Вишнёвое на сером. Вишнёвое… Красное на кремовом, точно. Марьяна помнит, как открыла в тот день дверь своими ключами, какое у неё было плохое настроение и как хотелось смыть этот день из памяти. Марьяна помнит, как нашла свою мать в ванне, с порезанными венами, и кровь её стекала по худым запястьям, пачкая кафель. «Я никчёмна» «Я не сделала ничего полезного за жизнь» Ты сделала меня, прошу, перестань это игнорировать — Я дома, мам, — кричит Марьяна с порога, перед этим тщательно проверив себя на наличие компромата. — Тебе разве не нужно на занятие? — удивлённо выглядывает из-за двери женщина, начищая кухонным полотенцем тарелку. — Сегодня пятница, мам. Я хожу по понедельникам, вторникам и четвергам. «Можно было бы и чаще», — себе под нос шепчет женщина, скрываясь в кухне. И Марьяна стаскивает обувь, оставляя её где-то на пороге, и тяжёлым шагом направляется в свою комнату. — Ты хочешь есть? У нас на обед гречка, — долетает из кухни, и девушка лишь отвечает, что не голодна. Когда Марьяна лежит на кровати — руки её сами собой ложатся во вторую позицию, вздымаясь с животом при дыхании, и она просто пытается закрыть глаза и расслабиться, но получается хуёво, потому

«хей, приветик»

Марьяна хмыкает от неоригинальности и телефон, на вытянутых руках поднятый, чуть опускает, чтобы в кадре только губы оставались, да коротко вздымающаяся грудь. Щёлк.

«даже так)» «приподними майку, куколка»

И Марьяна глубоко негодует, ибо ты что, урод, не видишь, что это рубашка чувствует себя на мгновение Лиличкой. Два клика — и собеседник меняется.

«Покажи себя, если ж»

Дальше.

«Привет.»

Марьяна заинтересована малость, телефон поближе опускает, губу прикусывая, и тонкими пальцами полу рубашки приподнимает, интригуя будто. Щёлк.

«Такая сладкая.»

«Можешь попробовать съесть)»

«Но я бы точно попробовал тебя, если бы был рядом.» «Покажешь мне чуть больше, конфетка?»

И вообще-то Марьяну всегда учили уважать воспитанность, так что отвечать «нет» она не собирается. На ужине Марьяна ковыряет вилкой гречку, подперев щёку рукой, и на самом деле кривится от отсутствия аппетита и того, что у неё чуть побаливают растянутые мышцы — всегда хочется показать все свои навыки. — Ты так мало ешь, — заключает Ирина Николаевна, тепло глядя на дочь. — К следующему сезону всех остальных солисточек за пояс заткнёшь. Остальных, ну да. — Я, вообще, раньше тоже была очень худой. Постоянно себя ограничивала в еде, чтобы держать форму, и меня легко было подкидывать моему сценическому партнёру. Остаток вечера Марьяна слушает материнские рассказы о её лучших годах и чувствует себя слишком сукой при внутренних позывах уйти. Во вторник по балетной школе идёт слушок, что А сказала Б, что ей сказала В, что Г услышала, что Даша занимается вебкамом. За четвёртым столом перемены — место между Соней и Леной пустует, а вторую солистку презрительными взглядами и тычками выгнали на отшиб кафетерия. — Нет, ну вы представляете? — негодующе шепчет Соня, размахивая вилкой с наколотыми на неё двумя кусочками огурца. — Продавать своё тело, свою святыню, за какие-то гроши! Ещё бы проституцией занялась, боже. Боже! Лена поддакивает, не притронувшись к своему ланчу, и устало моргает, пока Марьяна думает только на этом же можно зарабатывать, точно. Вообще, деньги Марьяне не нужны. Отец из рейсов привозит достаточно, чтобы она могла одеваться и краситься, чем захочет; а оправдывать себя у неё необходимости нет, так что идея забывается так же быстро, как вспыхнула. В четверг кого-то забирают в больницу. Лилия Владимировна говорит: «Я сожалею, что не заметила этого раньше», говорит: «Она всегда была такой хорошей девочкой», говорит: «Завтра я хочу навестить её, чтобы показать, что она не одна в этом мире. Кто ещё поедет?» Соглашается Марьяна — потому что больше на неделе занятий нет, а значит мама опять заведёт свою шарманку о том, что ей стоит больше упражняться, а так можно соврать про внеплановое — и Соня. Забрали в больницу, что примечательно, не Лену, а Алину, которая уже и не в труппе, вроде, но всё равно является важной и неотъемлимой частью коллектива, забыть о которой просто так нельзя. На самом деле, Марьяна просто хочет взглянуть в её перекошенное от боли лицо и сказать: «Ой, угадала». И в палате оказывается мёртвенно-светло и удивительно чисто, даже ни одного мёртвого таракана, и Марьяну это почти огорчает, потому что кто как работал — тот на то и заработал. Когда они остаются одни, когда Лилия Владимировна отходит к посту медсестёр, Марьяна садится на стул у кровати пациентки, и — Давай, говори, что была права, — сухо бросает Алина, и Марьяна честно больше не хочет. Слишком уж Алина живой выглядит. — Всё могло бы быть иначе, если бы ты не вела себя как дура, — заключает Марьяна, и Алина губы в тонкую полоску сводит, желваками играя, и шипит: — Дура?! Ну да, я была последней идиоткой, Марьяночка, когда смотрела на тебя. Ты же не знаешь, каково с малых лет быть в тени! «Марьяна такая умница», «Марьяна такая красавица», — у Алины голос ломается, и кривые линии слёз чертят лицо. — А я тоже хотела быть красивой! Слышишь?! Эта дура тоже хотела быть красивой, как ты! Этой дуре тоже хотелось света! И всё, что может сказать Марьяна, — — Хорошая палата, — и вряд ли в своей истерике Алина заметит, как вздрагивает её голос. Когда Марьяна идёт по больничному коридору — Лилия Владимировна и Соня уже вернулись в палату, застав, мягко говоря, не лучшее зрелище. Когда Марьяна идёт по больничному коридору — к ней подскакивает одна из медсестёр, с волосами, убранными в аккуратный витой хвост, и большими очками. — Простите, но пациентам здесь находиться нельзя. Из какой вы палаты? — и Марьяна мягко говоря недоумевает, всё ещё потряхиваясь, ибо эм, она приняла строгое платье за больничную одежду? А пока Марьяна мягко недоумевает — медсестра мягко подхватывает её под руку и тянет к сестринскому посту, и только тут Марьяна останавливается, выдёргивая руку, и — Глаза разуй! Я что, похожа на больную? И медсестра глазами своими хлопает из-под очков, руки всё ещё не опуская, а как доходит — — Боже, простите! Просто вы были в крыле для новеньких, и я подумала, что вы ещё не переоделись, и потерялись, и я просто… — Хорошо, — нетерпеливо прерывает Марьяна, сглатывая тугой ком, застрявший ещё в палате, и выдыхает: — Покажешь, где здесь выход? Я подышать хочу. На следующем занятии её ждёт длинная воспитательная беседа с Лилией Владимировной, которая на самом деле просто крик о невоспитанности и нетактичности, и Марьяна всеми силами держит себя в узде, чтобы не заорать в ответ что-то вроде: «Моя воспитанность проявляется уже в том, что я не заебенила тебе по лицу!», или в этом роде. Дома Марьяна, пока мама на кухне готовит гречневый пирог, быстрыми щелчками набирает: «Я так больше не могу, пап, они все сумасшедшие. Хочу плюнуть в лицо этой гадине, но меня выгонят, и мать совсем с катушек слетит. Ты скоро приедешь? Прошу, закончи всё скорее и спаси меня: (» И это максимально наивно, потому что контакт «Батька» был в сети месяц назад, но вдруг именно сегодня он появится вновь? Марьяна мелко стирает сухие слёзы с глаз и откладывает ноутбук, выдыхая. В среду к ней в школе подходит Даша. — Марь, я тебя умоляю, ты можешь спросить у кого-то из моего класса нашу домашку? Меня все игнорируют, а если я получу ещё одну двойку… — Хорошо, — прерывает её Марьяна, поднимаясь из-за парты. — С тебя жвачка. Потом они сидят вместе на школьном обеде, и все смотрят почти презрительно, но Марьяне честно плевать, потому что она ковыряет вилкой свой салат, и подпирает лицо рукой, и просто хочет спать. — Спасибо, что не отвернулась от меня, Марь, — о, как криво нарезаны помидоры. — Сейчас ты — единственная, кто не плюёт мне в спину… — Соня плюёт тебе в лицо, — спокойно добавляет Марьяна, и Даша грустно усмехается: — Ага. На выходе, после восьмого урока, Даша протягивает Марьяне большую упаковку ментоловой жвачки, и у неё такие большие глаза, полные благодарности, и волосы собраны в аккуратный хвост. И Марьяна знает, что у Даши всегда есть жвачка, потому что родители строгие, а покурить после репетиции хочется, чтобы не хотелось жрать. И Марьяне интересно, похожи ли поцелуи после зелёных сигарет на поцелуи после этой жвачки. В этот вечер ей отвечает отец. Марьяна лежит на своей кровати и пишет очередной бессмысленный пост о смысле жизни, потому что они набирают много заметок, и слушает что-то зажигающе-убийственное, когда резкий нотный ряд прерывается звуком нового сообщение.

«Привет, солнце. Прости, что не могу быть рядом, но ты же знаешь… Будь сильной и слушайся маму, она знает, что для тебя лучше. Скучаю!»

И Марьяна просто хочет спросить: «Пап, ты вообще читал моё сообщение?», или «Пап, ты знаешь, сколько мне лет?», но вместо этого лишь печатает короткое «Я тоже», и закрывает крышку ноутбука.

«красавица, покажешься?»

Марьяна уже в ночнушке, и это в принципе не проблема — чуть задрать её, выгнуться, ракурс в три четверти, втянуть живот — выходит идеально. Щёлк.

«ого» «я бы вылизал твои дырочки, солнце»

Марьяна почти судорожно переключает собеседника. Мерзость. На следующий день Даша не появляется в школе, потом на балете. Скоро по девушкам идёт слушок, что А сказала Б, что ей сказала В, что Г услышала, что её подкараулили у парадной. — А что, так шлюхе и надо! — восклицает Соня, размахивая вилкой с наколотыми кусочками огурца. — Сама светила дырками, значит была не против такого исхода! Марьяна горьким комом сглатывает салат и прячет взгляд в экран телефона, потому что, на самом деле, готова проблеваться. — Ты думаешь, это похоже на Marché, pas?! Это же ходьба, Марьяна, как можно испортить ходьбу?! В тебе ни капли грации! Замолчи, прошу, замолчи. Марьяна чувствует, как горит её лицо, и зубы сами собой стискиваются, скрежеща почти. — Ты не умеешь ничего, буквально ничего! Ты абсолютно бесполезна, Марьяна! — Заткнись, — цедит Марьяна, взглядом пол буравя, и у неё всего одна капля магмы до взрыва, или до нового острова, или до смерти. — Что?! — восклицает Лилия Владимировна, и от неожиданности дар речи почти теряет, и одного взгляда на её перекошенную физиономию Марьяне хватает. — Что слышала, — она вскидывается вся, и пучок на её голове давно растрепался, и речь жестокая слишком: — Что, Лилечка, думала, ноги раздвинула, и тебя сразу звёздочкой сделали? А хер тебе, старая кошёлка! Ты давно вышла в тираж и больше никому не нужна, смирись, и я не собираюсь испытывать к тебе и грамма уважения! И, пока Лилия Владимировна стоит в шоке, Марьяна вылетает из зала во вторую, общую раздевалку. На воздух Марьяна вырывается птицей из клетки, и глаза у неё на миг стеклянные, словно кожа впервые солнце ощутила, и под рёбрами что-то режет. Марьяна надрывно выдыхает, и плечи её опускаются беспомощно, и в голове сплошной туман. Она вытаскивает телефон из кармана юбки, и не звонит матери, и не набирает отцу, и только «ты где?» «даш это срочно» «я могу приехать?» «скажи в какой ты больнице?» Через десять минут ей в ответ приходит адрес. Только это — жилой дом. — Я рада, что ты пришла, — что хоть кто-то пришёл, вы хотели сказать. Встречает Марьяну Дашина мать. У неё бессонные синяки под глазами, и такая в них усталость, и в тонких губах, едва заметно дрожащих. — Даша не хочет никого видеть, ни с кем общаться, — женщина говорит это уже в кухне, разливая кипяток по чашкам, чтобы заварить кофе. — Я её не виню. Не каждый сможет такое пережить. На самом деле, я горжусь ей. Также, как Марьяна солирует. Даша никогда не упоминала, что мать поддержала её, когда все узнали. — Её подкинули под дверь квартиры вчера. Даже в звонок не позвонили — она сама скреблась и стучала, потому что не могла достать, — и слёзы уже на щеках женщины, только раздробленность не смоют. — Я понимаю, что она оступилась. Виновата. Но разве это — повод? Её голос ломается и трепещет, и Марьяна отпивает свой кофе, пытаясь проглотить удушье. — Разве можно ломать человеку жизнь из-за такой мелочи? Я знаю, она была не самой порядочной девушкой, но… сейчас она буквально мёртва. За что? Марьяна почти плачет — честно. В комнате Даши не горит свет, а занавески плотно задвинуты, и сама она лежит на кровати, не реагируя даже на внезапно открывшуюся дверь, и на Марьяну не реагируя. И Марьяна встаёт посередине комнаты, закрыв дверь, оставив за порогом мать, и просто смотрит. Крупное пятно крови на подоле платья Даши — красное на бежевом — и Марьяна едва не всхлипывает, судорожно втягивая воздух. — Ты ни в чём не виновата, — вдруг шепчет она, и Даша вздрагивает, открывая глаза, и глаза у неё — красные, мокрые. — А ты не священник, — в простыни заключает Даша, вздрагивая, как от удара. — Не смей меня отпевать. И Марьяна чуть ближе подходит, и слезы почти катятся по её щекам, когда Даша непроизвольно сжимается вся клубком, губы в полоску стискивая. — Я не буду, Даш, — тем же едва слышным шёпотом, потому что «не над чем больше рыдать», помнишь? Наушники на двоих, рассветное солнце горит на горизонте, и холодно, что чувствуешь каждую ноту жизни, и «что ведёт тебя вперёд — то принесёт назад домой», Даш, мы должны успеть к закату. — Я не буду тебя отпевать, потому что ты ещё жива. В этот день они едут в больницу. — Она отказывалась даже мыться, клянусь, — сорванным голосом сообщает женщина почти на ухо Марьяне, потому что они в «скорой», и рядом фельдшер, и сама Даша, и, — я даже не представляю, как ты заставила её ожить. И вместо ответа Марьяна спрашивает: — Как часто вы видите кровь? — и исподлобья глядит прямиком фельдшеру в профиль. — Достаточно, чтобы не обращать внимания, — глухо отвечает мужчина, посматривая одним глазком на Марьяну, не заинтерсованную почти, и без слов понимает: — Часто кровь — символ рождения. Марьяна едва заметно кивает. В больницу они приезжают в пятом часу, и Марьяна крепче обнимает себя тонкими руками, потому что вечереет, теплее не становится, и мать Даши отдаёт ей свою куртку. — Это — меньшее, что я могу сделать, — задушенно говорит она, и вдруг притягивает Марьяну к себе, крепко обнимая. — Спасибо. И Марьяна недоумевает: — За что? И женщина лишь обнимает ещё крепче. По коридору Марьяна идёт тихо и аккуратно, как никогда не ходила на балете, и по сторонам оглядывается, таблички на палатах рассматривая, и — Вот теперь вы точно потерялись, — усмехается медсестра, и Марьяна чуть щурится, и — да — это та самая. Она хмыкает и складывает руки, обнимая себя за рёбра через куртку, и говорит: — Снова не угадала — я просто гуляю. — Я так и поняла, — улыбается девушка, и её очки ужасно медленно опускаются по носу, грозясь в любую секунду съехать на кончик, или упасть даже. Если бы у Марьяны было вдохновение — она бы написала на основе этого ещё один курсивный пост о смысле жизни. — Вам до какой палаты гулять? Может, я подскажу направление? Марьяна качает головой. Когда она возвращается к Даше — той уже помогли отмыться и переодеться, и скоро повезут на обследование. — Выглядишь неплохо, — сообщает Марьяна с порога, и Даша лишь взгляд на неё поднимает. — Не фонтан, конечно, можешь лучше. И вдруг девушка спрашивает: — Ты ведь довела до второго срыва Алину. А вы раньше были лучшими подругами. А со мной ты хоть как общаешься всего-ничего. Так почему? Что я такого сделала, чтобы получить твою заботу? И Марьяна пожимает плечами. И глотает тяжёлое: «Ты не помнишь тот рассвет, и громкую музыку, и счастье?» Даша, едва морщась, кивает. Этим вечером закат горит красным. Марьяна стоит у крыльца больницы, куда обычно выходят перекурить, и её колени почти дрожат от холода, а окоченевшие пальцы, кажется, вмёрзли в куртку. Этим вечером очень тихо, только где-то вдали визжит сигнализация, а из какой-то палаты на первом доносятся едва слышные разговоры. «Скоро я выписываюсь» «Везёт» «Сашенька обещала приготовить сюрприз. Думаю, это будет ужин» «Везёт» Мать Даши уехала несколько часов назад, вызвав такси и пообещав вернуться рано утром, и клялась Марьяне, что по гроб жизни будет ей обязана. Этим вечером Марьяна осознаёт, что никому не нужна. Осознание не бьёт набатом и не душит — она просто облокачивается на побелённую стену и незряче смотрит на далёкий шар тепла, уходящий за горизонт. И когда последние лучи тают в студёном воздухе — Марьяна опускается на асфальт и надрывно рыдает; до спазмов глотки, когда из перекошенного рта вылетает лишь глухой хрип, и протяжный, беззвучный вой режет собственные уши. Когда Марьяна лишь немного приходит в себя — на её трясущихся плечах белеет холодный плед. — У вас кто-то умер? — спокойно спрашивает медсестра, и, когда Марьяна поднимает на неё взгляд — её влажные глаза отражают блик светильника у входа и пустую печаль, и девушку это почти слепит. И Марьяна говорит: — Сегодня умерла я. В ординаторской тепло и светло слишком, и медсестра спрашивает: — Вам сделать чай? И у неё волосы по уши, и короткий белый халат, и Марьяна не благодаря отвечает: — Нет. Этой ночью Марьяна спит в Дашиной палате, потому что телефон начинает разрываться звонками от матери, и, если честно, Марьяна боится отвечать. И найти собственную мать мёртвой тоже боится — потому просто смотрит на входящий вызов, дрожащей рукой поддерживая телефон, и слёзы тихо катятся по её щекам. Анонимный чат летит в корзину. А потом утро — шёлковое и холодное — мерно играет за окном, и когда Марьяна первым взглядом встречает солнце — даже оно отдаёт огромной льдиной. Спина — болит, и шея болит, и ноги, но Марьяна под белоснежным пледом, и может чуть скосить взгляд на собственное тело и представить себя птицей, припорошенной снегом, остаток которой — только кости и силуэт. — Уже одиннадцать, — не хрипло даже говорит Даша, и Марьяна наконец обращает на неё своё внимание. — Я не видела, как ты пришла вчера. Наверное, уже спала. Марьяна кивает головой: «Да», Кивает: «Меня вообще в последнее время не замечают, не волнуйся», Кивает: «Но, на самом деле, спасибо». — Почему ты не дома? И на мгновение Марьяна задумывается, сказать правду, или — Волнуюсь, — и вот её голос уже хрипит, скрежеща по барабанным перепонкам. Даша грустно усмехается. Если честно, Марьяна забывает почти всё — номера телефонов, имена людей, ключи от квартиры, и потом полчаса копается в портфеле в их поисках, приговаривая своё извечное: «Ой, блять, ой, нахуй», и даты Дней Рождения она тоже забывает. Пелена серости сжирает почти всё, но Это было обычное утро — свежий воздух жёг нос, а улицы пустовали. Это был обычный рассвет — почти лишённый облаков, только розовое марево поднималось над домами, и дымка горела. — Капец, какого хуя ты не следишь за граблями? Они пьют газировку из одной банки, и она проливается, потому что Марьяна смеётся, и Даша курит, и дым мешается с утром, и Марьяна заметками набрасывает в голове свой первый пост. — Ебальник завали, боже. Боже. Когда пастельный пионовый рассвет меняется на васильковый — они на всю громкость врубают наушники, потому что «тебе покажется, что мы обречены», но нет. И под кипельным пледом Марьяна, наверное, понимает, что сказала правду. Пока она спала — мать Даши успела приехать и привезти гостинцев. Начищая красное яблоко подолом собственной юбки, Марьяна глотает: «Тебе не кажется, что она пытается загладить свою вину?» И говорит вместо этого: — Холодно здесь. Через час Дашу увозят на процедуры, и Марьяна лежит на маленьком диванчике, глядя в сетку морщинистых трещин на потолке, и думает об Алине, и где-то за окном раскатистый гром бьёт так сильно, что срабатывает несколько машинных сигнализаций, разрезая человеческую тишину. Тогда девушка впервые за сутки проверяет входящие смс.

Сня 21.10.18 13:21 Ты двинулась? Сня 21.10.18 13:21 ЛП рыдает сейчас Сня 21.10.18 13:22 Вернись, блять

И Марьяна вдруг усмехается, потому что эта формулировка кажется такой знакомой, и почти сразу стирает эту ячейку диалогов полностью; на короткую надпись «Мама» она кликнуть не решается. Вчера Марьяна спит почти крепко, и может поклясться, что наутро на её предплечье расцветают неаккуратные кровавые бутоны чужих касаний. Красное на кремовом — кто бы мог подумать, что это о перерождении?

***

Перед глазами Марьяны — высохшее поле, и почерневший чертополох ранит бескровные пальцы, а розы сами собой путаются в волосах, раня толстыми шипами, и Марьяна думает о том, что это также красиво, как распятый Иисус — только когда она снимает свою корону, почти вырывая с мясом, и у неё будто большая часть волос в охристых стеблях запуталась; только когда она снимает корону — крови нет. Есть чернила на узких рёбрах Арианы, её кровавые губы и пожухлые розы на подоконнике кухни, на которые Марьяна смотрит уже третий день, помешивая утренний кофе в двух чашках. — Её пора выкинуть, — в который раз твердит она, и ложка звонко стучит о стенки чашки. — Это дамасская роза, — говорит Ариана, наугад вытаскивая из шкафа одежду. — Её можно и нужно сушить. Но не в мутной воде, — думает Марьяна, рассматривая вывернутые наизнанку бордовые бутоны, похожие на синяки, расцветающие на бледной коже природы. И когда она поворачивает голову — на Ариане жёлтый гольф и карминовые штаны, и квадратная улыбка в зеркало, и Марьяна почти чувствует, как сухие нити чертополоха оплетают её лодыжки, и цепляются за подол платья — только Марьяна платьев больше не носит, так что встать ей ничего не мешает. Иисусу не нужны были ноги — он спускался к страждущим на свете молитвы. И Марьяне ноги не нужны, когда она летит. — Дай сюда, — глухо бросает она, и тонкими пальцами цепляет тугую ткань, расправляя на плечах. — Молись, чтобы под халатом не было видно этого позора. Я бы не пошла на приём к доктору, который выглядит как моя слепая бабушка. И Ариана смеётся, что хрусталь кофейных чашек на столе трепещит, и ладони на Марьянины запястья укладывает. — Обещай, что выучишь сегодня хоть что-то, — только в её голосе ни капли угрозы, а значит он точно не подействует: — У тебя зачёт на днях. Марьяна мягко тянется, пытаясь отстраниться, но Аря держит крепко, и другого ничего не остаётся — Марьяна наклоняет голову и беззвучно целует девушку, в одно касание всего лишь. — Ты опаздываешь, — напоминает она, и скоро входная дверь хлопает. Кофе на столе остаётся нетронутым. Если честно, Марьяна не помнит, когда это случилось, и случилось ли вообще — её щёки всё ещё не горят от мелких прикосновений, и дыхание не сбивается. Однажды Ариана позвала её на прогулку поздно ночью, когда свет горел только в окнах звёзд, а огни далёких самолётов глупо принимались за метеориты. Марьяна помнит, что загадала на них два желания. — У тебя Большая Медведица в глазах, — вдруг говорит Ариана, отводя взгляд, и Марьяна не видит буквально ничего. «Пожалуйста, я не хочу быть одна». Тогда они пьют пакетированное вино в парке, под тусклым светом фонаря, и Ариана долго рассказывает о пользе алкоголя, и Марьяна молчит о стекле и пробах, потому что в тот день они впервые целуются. — «Персей» освещает нам дорогу, — горячим шёпотом говорит Ариана во влажные губы, дрожащие от частого дыхания. Арстрологи впервые могли бы заметить, как потухло целое созвездие, но Марьяна только отвечает: — Да, — и к себе ближе притягивает, задыхаясь почти. «Пожалуйста, чтобы это никогда не исполнилось». О кофе Марьяна вспоминает к середине дня, когда голова почти кипит, потому что абсцесс-анкилоз-аппендицит канонично прожигают дырки. И когда она ставит чашку под струю проточной воды и смотрит, как жидкость быстро теряет цвет — она вдруг вспоминает о своих курсивных блогах и смысле жизни, и вдруг понимает, что больше идей у неё нет — прозрачно. С Арианой они живут вместе три года — три ярких и запоминающихся года. Марьяна знает, что никогда не была так счастлива, как сейчас. Вода шумным потоком бьётся о дно раковины, и Марьяна вспоминает о Даше, о Лилии Владимировне. Проходит несколько минут — и она вспоминает об Алине. Когда кран наконец закрывается, и всё вокруг стихает — Марьяна вспоминает о матери. Её тёплых руках в детстве, а потом о её холодных руках, и пустых глазах, и трупном окоченении. Может, тогда Марьяна впервые хочет стать врачом — после того, как уже подала документы. Свет оплывает вокруг, потому что Марьяна понимает, что помнит всё, до мельчайшей трещины на губах Даши, когда она могла смочить их только ядом, до птичьих косточек Алины, больничная одежда на которой смотрелась одеялом. Помнит, но говорить о смысле больше не может. И когда она роняет пустейшие слёзы в проточную воду — наверное, таким должно быть счастье. Приходит домой Ариана поздно, её плечи и грудь горят дождевыми каплями, а волосы убраны в низкий, порядком растрепавшийся хвост. — Кое-как успела, — взволнованно выдыхает девушка, протягивая Марьяне сумку. — Пациенка базарила что-то про то, что сегодня будет дождь, но хер ей кто поверил, пока не потемнело. Тогда только Марьяна понимает, что не поздно вовсе, а просто темно — и это осознание больше не бьёт набатом по голове, потому что на миг она живёт в прошлом — в розовой дымке и ментоловых сигаретах, и ментоловой жвачке, и говорит: — Знаешь, я целовалась с Дашей. Ариана не замирает. К моменту, когда Марьяна возвращается в действительность — она уже в комнате, вешает влажный гольф на вешалку. — В смысле, она была здесь, или… — и Ариана слишком неприметный персонаж — даже в жёлтом — чтобы заметить, как у неё дрожит голос. — Шесть лет назад, — во второй раз Марьяна осознаёт себя у шкафа, когда лопатка врезается в светлую древесину, мягко бликующую в свете настольной лампы. — Это было шесть лет назад. — И почему стало важно только сейчас? Однажды она должна была понять, что ветер, бьющий в её лицо, реален. Как Иисус сгнивает в пещере — так Марьяна летит вниз. Сегодня её поцелуи на вкус — проточная вода, когда они мягко обводят костлявое плечо, цепляясь за лямку бюстгальтера. — Я хочу спать, — выдыхает Марьяна, как будто четыре года назад, как будто над ней гаснут все звёзды. — Идём в кровать. — Сейчас пять вечера, — беспокойно шепчет Ариана, скашивая взгляд на Марьяну, и без очков это мыльно слишком. Марьяна только молчит. Потому что она может выкинуть розы с подоконника, может перестать цеплять смерть подолом. Сегодня Марьяна прижимается к Ариане чуть крепче, потому что, наверное, счастлива. Марьяна может уничтожить всё, чем дышит, но её сердце всё равно будет биться, заставляя содрогаться от боли, с каждой секундой всё глубже сростаясь корнями с сухим чертополохом, посеянным в душе. Этим вечером Марьяна видела падающую звезду, пробившуюся через курчавые тучи. Этим вечером Марьяна загадала умереть.