Сигаретный дым

Я стал курить в три раза больше, чем обычно, и надеялся, что фильмы для взрослых, под которых я трогал себя каждую ночь, помогут затушить тот внутренний огонь, что разгорался каждый раз, когда я видел её, думал о ней иногда даже в самом непристойном ключе, что становилось досадно и стыдно. Она, конечно, заметила, что количество купленных мной пачек сигарет увеличивалось в геометрической прогрессии непростительно быстро. Сделала даже пару замечаний, которые я, разумеется, пропустил мимо ушей. Потому что она не знала, почему я курю снова и снова, делая перерывы уже не на курение, а между ним. Я понял, что что-то не так, когда увидел её историю в Инстаграме, где она в очередной раз обнималась с каким-то парнем, на этот раз мне даже незнакомым. Обнималась крепко и сладко, не торопясь отстраняться, словно они знают друг друга тысячу лет и много веков любят. Тогда гнев вперемешку со злостью закипели в венах, забурлили в самом сердце, и я так сильно сжал кулаки, что костяшки стали белоснежными. Нет, Лиза, зачем ты трогаешь его, когда рядом есть я? Всегда рядом, постоянно за твоей спиной, перманентно у телефона — вдруг ты напишешь или даже позвонишь, очаровывая в очередной раз своим мягким голосом. Но она не звонила и не писала иногда слишком долго, и проявлять инициативу начинал я, в глубине души боясь показаться слишком настойчивым. Чисто бабская хуйня. И я заметил, что такого рода черт во мне теперь слишком много — что-то себе надумаю, напредставляю, стану переживать и снова курить. Уже не три сигареты подряд, а добрую половину пачки, буквально ощущая, как каждая затяжка кинжальной болью отдаёт в выцветших лёгких. Лиза, Лиза, Лиза. Имя на языке, словно нектар, — сладкий и питательный, заставляющий проговаривать это имя снова и снова, вертеть его во рту, чувствовать несуществующий вкус, что напоминал клубнику, апельсин и ликёр сразу. Я порой ловил себя на моментах, когда просто лежал на кровати, смотря в потолок, и проговаривал эти заветные четыре буквы по сотне раз подряд, стараясь будто ими напиться. И я напивался — становился пьяным, не в силах уже стоять на ногах и говорить что-то, кроме её имени. Это было больно — произносить, представлять, ощущать бледную кожу затхлым воздухом непроветренной комнаты. Я перестал проветривать уже давно, боясь, что вместе с этим сигаретным дымом растворится и твоё чудесное имя. Мягкое. Сахарное. Нежное. Оно могло облаком растаять в любой момент. Как и ты, унестись ветром куда-то далеко от меня. Я боялся этого больше всего на свете. Поэтому позвонил. Взял и позвал, сквозь страх, колющий пальцы, в гости, записать какое-нибудь видео или даже договориться насчёт будущего фита. Мы давно планировали, но никак не могли приступить, а слышать её сладкий голос вкупе с моим прокуренным безумно хотелось прямо здесь и сейчас. И она согласилась, только не сегодня, а завтра — сейчас уже с друзьями в каком-то баре. Чёрт бы побрал этих её друзей, которых мне хотелось раскрошить кулаками об асфальт. Всех до единого. Они отняли у меня Лизу, эту девочку, что так заразительно смеялась, забавно жмурившись и хмурясь. От этого хотелось смеяться ещё больше, улыбаться шире, чем обычно, шире, чем когда-либо. Я тогда весь вечер пересматривал наши старые совместные видео, записи стримов и сториз, клипы и бэкстейджи. Хотелось безмерно возобновить этот бесконечный поток только нашей с ней информации. Хотелось быть тем самым потоком только нашей с ней информации. И я опять курил — затяжно и без остановки, слишком часто срываясь теперь на кашель и чувствуя неприятную горечь во рту постоянно. Никакие ополаскиватели и жвачки не спасали — дым въелся в кожу и отчаянно не хотел покидать моё тело. Он теперь всегда со мной. А лучше бы всегда со мной была Лиза. Она намного лучше сигарет. Может, я даже мог бы бросить, но с условием того, что со мной рядом всегда будет мелькать её кепка с куском пиццы и копна русых волос. Они постоянно пахли травяным шампунем, и к ним хотелось прикасаться, перебирая локоны. Чёрт, и когда я стал таким романтиком? Или таким долбоёбом. На следующий день она и правда пришла. Ступила на порог и сильно нахмурились, закашлявшись, а зеленовато-карие глаза тут же покрылись красноватой пеленой, что совсем маленькими слёзками навернулась на белках. Перед твоим приходом и правда надо было проветрить — блок тяжёлых сигарет был растворён в воздухе. - Ты что, курилку тут устроить решил, Даня, блять, пиздец! — воскликнула громко, захлопнув дверь и убегая на кухню, а потом раскрывая там настежь окно, и стала бегать по всем комнатам, проделывая ту же манипуляцию. - Не проветриваю просто, — решив не отшучиваться в ответ, признался я, жадно глотая уже проникнувший в комнату свежий уличный воздух, вечерний и прохладный. - Да, я заметила. Сколько, лет десять? — встала передо мной, скрестив руки и строго посмотрев исподлобья. - Курю много в последнее время, — также честно и на выдохе, делая шаг в её сторону и соприкасаясь будто случайно носками домашней обуви. - Куда уж больше? Ты и так как паровоз, — ещё строже взгляд, а я даже на такой согласен — пусть хоть что-то и на подольше. Желательно навсегда, — сколько сегодня выкурил? - Пачки три, три с половиной, — её глаза округлились и стали ещё краснее, я готов был поклясться на крови. И во взоре непонимание и паника. - Что ты… Зачем столько? Совсем ёбу дал?! — прокрутила маленьким пальчиком у маленького виска, а я да, совсем ёбу дал, поэтому взял и убрал выбившуюся русую прядку ей за ушко. Как в фанфиках и фильмах. Она молчала, непонимающе на меня уставившись. И взгляд потерянный, испуганный — не знала, что я делаю, что буду делать дальше, что думаю и что хочу сказать. А я так много думал и так много хотел тогда сказать. Но трусил безумно. - Ненавижу тебя, Лиза, за то, что ты шляешься с какими-то уёбками, пока я умираю здесь в одиночестве, травя себя табаком, — на этот раз не на выдохе, а задержав дыхание, — иначе было страшно. В ответ она уставилась на меня, а я не верил, что произнёс это вслух. - Ты… — она стала хватать ртом воздух, смешно его округлив, и густые тёмные брови взлетели вверх. — Ты не можешь так говорить. - Я знаю, — снова достал влажную от рук пачку сигарет и закурил, жадно затягиваясь и выпуская дым ей в лицо. Лиза в свою очередь, конечно, закашлялась. Она стала отмахиваться от почти чёрного, смоляного дыма, который снова заполнил комнату, и проветривание оказалось невероятно бессмысленным и глупым. - Но я должен был это сказать рано или поздно, потому что ты можешь сколько угодно бухать со своими новыми лучшими друзьями, но из моей жизни ты не уйдёшь. Я запрещаю. Сказал это, пожалуй, слишком напористо, громко, приказным тоном, будто имел на это право, будто ей распоряжался. А Лиза поджала губы, затряслась вся по-особенному грустно, и я видел, что ей больно, что сделал ей больно, но извиняться не хотел. Она сама виновата, потому что ушла от меня, лучшего когда-то друга, забрав свои вещи-глупые-шутки-которые-понимаем-только-мы и общие воспоминания, делая их уже не общими, а только моими. Я держал на неё обиду, прожигая влажным и красным от курения (а от курения ли?) взглядом каждую клеточку тела, и мощный микроскоп мне был не нужен, чтобы видеть каждый атом её кожи, к которой хотелось прикасаться почти случайно. А на деле совсем не случайно. - Я отдалилась, потому что боялась быть слишком близко, — почти прошептала своим сладким голосом, смотря мне в грудь и не смея поднять взор. Она часто боялась смотреть мне в глаза, будто может там утонуть. Или уже тонет, видя в расстоянии между нами спасательную шлюпку. — И испортить всё, что между нами есть и было. - Так ты только портишь всё, что между нами будет, — я потушил сигарету, выкуренную лишь наполовину, о подоконник, выбрасывая окурок в раскрытое ей окно. На белой поверхности остался гадкий тёмный след. Такие же есть на моих плечах, только теперь уже красные. — Ты вообще всё портишь. Могла бы быть здесь, со мной, всегда и постоянно, не давая мне курить слишком часто, улыбаясь по утрам, играя со мной в приставку, попивая холодное пиво. Тёмное, как ты любишь. А вместо этого оставляешь меня одного. Я теперь всегда один, Лиза, потому что тебя рядом нет. Где же ты? - Здесь, — она подошла ближе, и её русые волосы пропитались запахом табачного дыма. Она положила руку мне на грудь, чувствуя через толстовку, как быстро бьётся моё сердце. — Здесь.