До Питера - совсем немного.

Клаудио похож на античного бога. В прозрачных, светлых и чистых глазах отражается, кажется, весь мир, когда он оглядывает их, затянутых в грязную фиолетовую форму, и улыбается – широко и счастливо. Младшие им просто зачарованы, и даже у Андрея, их родного, вихрастого и маленького Андрея, на мгновение перехватывает дыхание, когда итальянец смотрит ему в глаза. Бранислав их всех вполне понимает – еще утром Саша подошел к нему на базе и протянул на ухо, что чувствует себя горбуном из Нотр-Дама и не знает, куда себя девать с этой блядской Эсмеральдой. Иванович на это предложил позвонить Фебу – они неплохо были знакомы еще со времен «Челси» - и сбежал на бровку выдохнуть немного и проверить чат в «Телеграме». Андрей предлагает подарить итальянцу бубен. Им там двоим сейчас – не до песен и плясок вокруг Маркизио, но ни Андрей, ни Далер существовать в отрыве от «Зенита» не могут и в чертовом Ростове не находят себе места, шарахаясь по углам даже от Ерохина с Игоряном. И Браниславу только молиться остается, чтобы Лунёв выстоял под всем тем грузом, который лёг на его плечи. Ему среди всех сейчас – хуже всего, потому что давят, со всех сторон давят, пытаясь сломать и поставить на колени. Но Андрей, его маленький, но такой сильный мальчик, стоит. Ради всего, что ему дорого – его страны, клуба, славы, его, Далера – чертовой стеной стоит. Браниславу Черчесова в усы хочется расцеловать за то, что поверил в голкипера «Зенита» и вызвал его на место Акинфеева. Что было бы, останься Кузяев среди сборной один, он даже не хочет думать – в лицо знает далеровых демонов. Далер сам на поле – маленькая, такая обманчиво сильная бестия. Иванович заставить сесть себя не может, когда смотрит вместе с остальными матч на большом экране не базе, и кусает губы, заклиная, умоляя не убивать себя, не рвать на части – эта игра ничего для них особо не значит и не стоит, абсолютно не стоит ни одного синяка на локтях Лунёва и пустых тёмных глаз на клоуз-апе. Ему стыдно за то, что он не боится за Артёма, когда Семак с непроницаемым лицом приносит жуткие для сборной и клуба новости. Только этого им не хватало, но Бранислав в Артёме уверен – тот выберется. На горло себе встанет, но выберется. Все его страхи сейчас, все слабости – в круглой иконке на главном экране и коротком голосовом в ответ на длинное сообщение, где Иванович клянет в три этажа двух своих таких любимых и неразумных идиотов. Далер не говорит ничего, только дышит прерывисто где-то рядом с динамиком чужого телефона и смеется коротко на вопрос Лунёва о том, гордится ли Бранислав ими. У того в первый момент от такого даже слов не находится, теряется всё где-то в ласковой вратарской наглости, которая скользит во фразе, топя мозг в чем-то пьяно-искрящемся. Давай, давай, скажи нам, старый и мудрый, что мы у тебя лучшие. Что ты гордишься нами. Что любишь нас. Бранислав на слова не скупится и засыпает, только получив нечеткую немного, тёмную фотографию в свете одних уличных огней. Но горящие, лисьи глаза Далера, упирающегося подбородком в голое плечо Лунёва, он видит будто перед собой. И выдыхает – справились. А утром – утром всё сначала. Их всех затягивает вихрями, через которые спасительной нитью тянутся бесконечные разговоры. О том, что им там без Артёма хуево, что за Черышева страшно из-за всей этой мерзости с допингом, о том, что Ростов после Турции – чертов крайний север, и осень там крайне мерзкая, и кто вообще придумал строить стадион в чистом поле. Бранислав в ответ идиотски абсолютно шутит про бакланов и рассказывает о том, что в Питере новички от счастья из штанов выпрыгивают, потому что можно наконец в основе побегать, что Маркизио в легком шоке от русских ходит, а капитан от него шарахается вон по всей базе. Вопрос Далера о том, как им теперь играть, когда Анюков будет слюнями поле пачкать, Бранислава ставит в некий тупик и заставляет через плечо обернуться, находя глазами высокую фигуру итальянца. Тот о чем-то с Себастианом говорит и треплет его по темным волосам, портя укладку и щурясь лукаво. Иванович пишет, что как-нибудь справятся. Не всю же жизнь им в чертовом Новогорске сидеть. И они справляются. В последние секунды перед выходом на поле Бранислав видит сообщение с одним единственным вложением – скрином трансляции. Улыбается широко в бороду, ловя понимающий взгляд Анюкова, и пихает телефон в руки кому-то из стюардов. В этом вечере для «Зенита» - слишком много всего, и две десятки, обнимающиеся после финального свистка, значат столько, что даже у Ивановича, который всего второй год здесь, комок в горле. Капитан своих слёз не прячет. В закатном солнце, путающемся в светлых кудрях – их новое начало. Анюков счастлив, что дожил. Не сломался и получил, что хотел – команду. То, что рядом с ними сейчас многих нет, недоразумение досадливое и горькое, но телефоны в раздевалке разрываются от оповещений. У Бранислава – одно длинное голосовое, и он едва не рвет наушники, когда судорожно выдергивает их из рюкзака. Далер с Андреем наперебой орут, что дохнут нахрен от зависти и почему было их не дождаться, что Аршавин – всё еще клевый, что Клаудио нужен поводок с ошейником и отпиздить надо тех, кто про скромника-итальянца разливался, а ребята с «Виража» - огонь. Иванович переслушивает его трижды, не уловив момента, когда раздевалка пустеет, закрывает глаза и в голос смеется. Пишет, что ждет их дома. А где-то на последних этажах гостиницы в центре Ростова Далер зажимает рот ладонью и пихает Андрею в руки телефон, чтобы тот ответил что-нибудь красиво и остро. Отходит к окну и упирается лбом в холодное стекло, прикрывая глаза. И улыбается, когда чувствует, как со спины обнимают и возвращают телефон, где на экране – сообщение от Слава в одну фразу. До Питера –совсем немного.