Последнее дело Тихонова.

Ваня не хочет идти на работу. Если раньше это было для него немыслимо, если дома стены давили, а тишина угнетала, то теперь дом кажется надёжной крепостью. Потому что там ничто не напоминает о Сергее Майском. Ваня ненавидит себя порой. Потому что он не смог найти улики, которые подтвердили бы невиновность Серёжи. А ещё он ненавидит Круглова. Круглова, так хладнокровно убившего лучшего друга. Николай Петрович теперь для Тихонова был главным виновным. А что сделала Галя? Попросила Круглова написать заявление "по собственному". Несправедливо. Больно. Невыносимо.

***

Ваня всё обдумал. Он закрывает это дело и уходит. Попробует пристроиться куда-нибудь айтишником или в ремонт компьютеров. Или в лабораторию. Нет сил находиться в ФЭС, где всё, каждая пробирка, каждый коридор напоминают о Майском - вот тут он вёл за локоть воровку в законе, которая уволокла из квартиры трупа полтора миллиона рублей в золоте и бриллиантах. А из этой чашки пил кофе - три пакетика на чашку. Ваня терпеть не может кофе. Слишком больно делает этот напиток А Галина Николаевна как раз пьёт кофе. Смотрит на снующих туда-сюда лаборантов и на Ваню. Тихонов понимает удивлённо приподнятую бровь полковника - за время, прошедшее со смерти майора, программист здорово истрепался, что называется. Ему можно смело накинуть десять лет - лицо осунулось, померкло, под глазами глубокие тени. Волосы отросли и висят неаккуратными патлами, а заношенный траурно-чёрный свитер уже лоснится и блестит. Но Ваня не снимет его. - Галина Николаевна, я увольняюсь! - выпалил Иван, войдя в буфет и став рядом с начальницей. Её глаза расширились, словно она увидела призрака, а потом из-за спины раздался такой знакомый и такой забытый голос: - Уверен, камрад? Химик медленно повернулся. Высокая, ладная фигура, аккуратно и чисто выбритое лицо, белозубая улыбка и пронзительные глаза. Программист охнул и начал заваливаться набок. Выучка ГРУшника сработала, и Майский мягко подхватил осевшего Тихонова на руки. Прижал к себе, помогая встать и стоять. - Ну что такое? - спросил он. - Серёжа, ты жив? - тихо спросила поражённая Рогозина. - Да. Старый трюк ГРУ. Я не мог сказать вам, - Сергей посмотрел на начальницу, улыбнулся ей и перевёл взгляд на Ваню. Он прижался к Майскому и тихо всхлипнул. Серёжа, такой хороший и родной, такой надёжный и хороший, оказался жив. - Ну чего ты? - Май осторожно приобнял Ваньку за плечи, обеспокоенно разглядывая лохматую макушку. А Ваня плакал, цеплялся за толстовку мужчины и боялся, что сейчас проснётся. Но это он - его тепло, его руки, и знакомый запах растворимого кофе из пакетиков... - Ваня, я тут. Живой. Не надо меня оплакивать, - ткнувшись в макушку эксперта, прошептал майор. Но Тихонов уже не мог остановиться.

***

- Ваня, Ваня, проснись, - Галина Николаевна потрясла уснувшего на рабочем месте эксперта за плечо. - А? - Ваня дёрнулся, сел в кресле, потёр глаза. - Иди-ка домой. Ты сутки уже тут, - Галя посмотрела на взъерошенного, худого Ваньку, и обняла его. - Нам всем тяжело без Серёжи. Но не надо изводить себя. - Да, Галина Николаевна, - покорно соглашается Тихонов. На негнущихся ногах он вышел из лаборатории и, стараясь не смотреть по сторонам, отправился к гардеробу. Он не пойдёт домой. Он пойдёт на кладбище к Серёже. Просидит там до вечера, а уже потом... Могила мужчины ухожена, памятник недавно вымыт с мылом, но Ваня снова начинает копошиться, поправлять венки и цветы, и говорить, говорить, словно Серёга там слышит его... А потом Ваня ложится на снег и замирает. Порой ему кажется, это и его могила.