Страх - блюдо, которое подают голодным

Пьеру де Авиньяку как всегда не везёт. Начиная с самого детства, когда отец погибает, пытаясь совершить государственный переворот (и Пьер искренне считает его смерть героической), и до того самого момента, когда Людоед с маячащей сзади гвардией выбивает ногой дверь в Большой зал. То, что начинается после, даже не вписывается в понятие «не везет». Потому что это, блин, не невезение, это судьба! Очень жуткая и безрадостная судьба с улыбающимся оскалом Сантьяги де Вессер. Которая повествует несостоявшимся заговорщикам и революционерам, с каким удовольствием она их всех повесит, в красках расписывая сам процесс. Бокал в руке Пьера дрожит, а колени подгибаются при виде Людоеда. А зря - чужой страх она чувствует за версту. И немедля оказывается рядом, с показным "благодарю" вынимая бокал из дрожащей руки Авиньяка. На секунду длинные пальцы с огромными, чёрными когтями касаются кожи, а после бокал «Крови дракона» перекочевывает к Сантьяге. Та отпивает, с ухмылкой слушая гневную отповедь Ла Роша. Герцог кривится, словно съел что-то кислое, и хватается здоровой рукой за шпагу. Левая висит безвольным протезом — ещё одно напоминание о семейке де Вессер. Барон успел таки подгадить заговорщикам (борцам за правое дело, поправляет себя Пьер), прежде чем его отправили на тот свет. А его дочурка вся в папочку, такая же нахальная, ехидная и острозубая, не была бы женщиной — точная копия отца. Вот и сейчас, выхватывает клинок, кидаясь навстречу Ла Рошу. Звон стали становится сигналом к началу битвы, и гвардейцы вступают в бой, и все мешается перед глазами. Вот где-то промелькнула светлая макушка Его Высочества. Алек рвётся в самое пекло, ловко уворачиваясь от смертельных ударов и стараясь добраться до подруги. А вот и она, рычит, зажимая рану в плече, но не прекращает бешеное наступление, оттесняя герцога к стене. Глаза горят адским огнём, клыки оскалены в ухмылке, демон из преисподней, не иначе. Пьер старается выбраться из всего этого, парирует чьи-то удары, не глядя бьёт в ответ. Неважно уже, где свои, где чужие, главное выбраться, спастись, затаиться, а там может помогут родственники. Но мечтам Авиньяка не даёт сбыться внезапно появившийся из ниоткуда Ри Тилль. Лис с ног до головы перепачкан чужой кровью и сжимает шпагу до побеления костяшек, на куртке зияют несколько прорех, но глаза выдают охотничий азарт, кипящий в крови. Заметив Пьера, Лис направляется к нему, отмахиваясь от вертящейся вокруг толпы, и ловко проскальзывая под шпагой. А после мир для Авиньяка погружается во тьму, и последнее, что он видит — свинцовый кистень, мелькнувший в руках Тилля.

***

— Ну и что мы будем с ним делать? — Вешать! — Ри уже охрип, доказывая свою точку зрения. — Нельзя всех вешать, у нас банально места не хватит, чтобы расставить столько виселиц. Да и пожалей парня, у него ещё жизнь впереди. — Сантьяга мученически закатила глаза, медленно, словно ребёнку, проговаривая каждое слово. Ри пожал плечами. — Я все равно остаюсь при своём мнении. Пьер был на стороне Ла Роша, этого достаточно. Однажды мы уже пожалели щенка, а что из него выросло? Я за смертную казнь. Все равно другим способом мы не отстраним его от дел оставшихся заговорщиков, не уйдёт же он сам. Старик фон Кольхев поднялся из своего угла, — Верно-то верно, да жалко пацана, молодой ещё, пожить толком не успел. Оно ведь известно как бывает, замутили голову парню всякой дурью, да понапугали сказочками. А он и рад слушать. Нельзя так, не по человечески. Она вона, хоть и нелюдь, — старик кивнул в сторону Сантьяги, вежливо пропустившей вторую часть фразы мимо ушей, — и то это понимает. — А что тогда делать-то, а? — крикнул Баррит, молодой и горячий ещё наследник рода, великолепно проявивший себя при подавлении восстания, — Может решите уже наконец? Пока мы тут сидим, эта сволочь наверняка плетёт новый заговор! — Эта, как ты выразился, «сволочь» — мальчишка, с запудренными мозгами, ещё и трус, к тому же. Не думаю, что он способен на создание нового заговора. — покачала головой Сантьяга. Баррит смущённо плюхнулся обратно в кресло. Из-за другой стороны стола вздохнул толстяк Ричард де Азо. — Господа и одна дама, а нельзя ли побыстрее? Меня конечно очень волнует судьба молодого наследника Авиньяков, но ещё больше меня волнует, что я пропущу обед. А когда я голодный, я злой. Вессер лишь вздохнула. — Кто о чем, а он… Рикки, имей совесть, не один ты здесь сидишь. Я вообще только с госпиталя, второй день не сплю и тоже зверски хочу есть, но терплю ведь. — — Съешь Авиньяка, может быстрей дело пойдёт. Хоть кто-то из нас пообедает. Сантьяга подавалась словами, которые собиралась сказать. — Рикки, ты. — Ты гений! — Тилль едва не подпрыгнул в кресле. — Ты мне только что подал великолепную идею! — Мы, гении, народ скромный. — улыбнулся Азо. Вессер непонимающе переводила взгляд с одного на другого. Баррит тоже приподнялся в кресле. Лис ухмыльнулся и жестом поманил к себе Людоеда. Та наклонилась, и он быстро зашептал что-то. Сантьяга нахмурилась, потом отстранилась и покачала головой, отчего челка встряхнулась, открыв на мгновение правый глаз. — Нет. Я против и участвовать в этом не буду. К тому же, если ты не забыл. Я. Не. Ем. Людей. — последнюю фразу она произнесла особенно чётко, выделив «Не». — В чем таком не собирается участвовать наша дама, и зачем кого-то есть? — поднял бровь Азо. — Не кого-то, а Авиньяка, и не есть, а напугать. — Лис хитро прищурился. — Вот скажите мне, господа, чего или вернее кого у нас боится больше всего такой трус, как граф Пьер де Авиньяк? — когда все взгляды переместились в сторону Сантьяги, неуверенно заерзавшей в кресле, он продолжил. — Конечно же всем известного Людоеда! Генерал прав, парня с детства пугали страшилками о Сантьяге, но не учли его трусливого характера, и в итоге Авиньяк трясётся стоит ей появиться в поле зрения. Вот и воспользуемся этим! Припугнем его так, что он больше голову из поместья не высунет, не говоря о заговоре. Да если кто-то с ним и свяжется, то Пьер его десятой дорогой обходить будет! И опять же, для этого нам нужна ты, Сантьяга. Без тебя ничего не выйдет. Я ведь не прошу тебя его убивать, так припугни его немного, этого с лихвой хватит. Согласна? Вессер опять вздохнула. — Согласна, — кивнул Лис, — Итак, господа, это будет своеобразное представление для одного человека. Театр ужасов, и Авиньяк в главной роли. Слушайте…

***

Ключ заскрипел в замке и дверь узилища Пьера распахнулась. Он вскинул голову, отрываясь от страниц книги. Библию принёс старый священник, и теперь Авиньяк вчитывался в святые строки, пытаясь скрасить дни своего унылого заключения. На самом деле все было не так уж и плохо. Небольшая комнатка, не верх роскоши, но вполне удобно. Отдельная ванная комната. Мягкая кровать. Неплохая еда и даже книги. И раз в неделю исповедь и причастие у святого отца, приходившего сюда и ведшего долгие беседы. Но воображение Пьера рисовало куда более мрачные картины. Стены казались каменным колодцем каземата, пуховое одеяло превращалось в ворох грязной соломы, а пение птиц — в писк снующих крыс. Стоило скрипнуть двери, как мальчишка вздрагивал, будучи уверенным, что сейчас его поведут на казнь. Но дни шли, а за ним не приходили, и Пьер расслабился, решив, что сохраненная жизнь не так уж и плохо. А отсюда он как-нибудь выберется. Выпилит ножичком, спрятанным под матрасом, решетку, выберется из окна по связанной простыне как герой романов, и сбежит, свободный и не сломленный неволей. Поэтому появление в дверях стражника удивило его, но Авиньяк решил не подавать виду и гордо поднял голову, не потрудившись встать навстречу гостю. — Что вам нужно? Мне казалось, я очень ясно изложил свою позицию, как только попал сюда. Я вам ничего не скажу, даже если вы будете меня пытать! — на последнем слове голос Пьера дал петуха, и фраза вышла больше похожей на истеричный выкрик. Но сам граф этого не заметил и мысленно похвалил себя за стойкость, неосознанно подражая манере Ла Роша. Стражник молча выслушал тираду, выдав лишь глухое «Пойдёмте». Авиньяку пришлось повиноваться и направиться вслед за гвардейцем. — Мы направляется на казнь? — голос Пьера немного дрогнул. Гвардеец даже не пошевелился, лишь подтолкнул его вперед. — Я вас спрашиваю, куда мы идём?! — ещё раз крикнул Авиньяк. Гвардеец все так же молчал, и граф вдохнул, собираясь ещё раз спросить нерадивого служаку, который не удосужился удовлетворить его любопытство, как вдруг стражник замер перед какой-то дверью. Повернулся, подтолкнул Пьера вперед и распахнул одну створку двери. — Вам сюда, вас уже ждут. — Ему показалось, или гвардеец и впрямь как-то нехорошо ухмыльнулся? Пожав плечами, граф вошёл в кабинет, и дверь резко захлопнулась за ним, заставив вздрогнуть. Щелкнул проворачиваемый в замке ключ. Пьер удивлённо оглянулся, но назад уже было не попасть. Не очень большой, но и не слишком маленький полу-кабинет, полу-гостиная. Окна занавешены шторами, посередине стоит большой дубовый стол. Из-за полутьмы не удавалось полностью рассмотреть убранство комнаты. Дальше, кажется, пара кресел из тёмного дерева, маленький столик с резными ножками… В тёмной половине зала что-то шевельнулось, и по спине Авиньяка побежали мурашки. Кто-то ещё раз зашевелился, унизанная кольцами худая рука с длинными когтями подхватила со столика бокал с вином («Кровь дракона», машинально отметил по приятному запаху и почти черному цвету мозг). Послышался глоток, кто-то хмыкнул, и бокал звякнул, оказавшись опять на столе. — Тысяча двести первый. Богатый букет. Легкая пряная нотка. Долгая выдержка. Неплохое вино. — Неплохое. Хах, только такой циник как Людоед могла назвать лучшую марку вина многолетней выдержки, стоящую как пол-замка, неплохой. Сантьяга задумчиво отпила ещё, на секунду показав ряд острых клыков. Пьер с дрожью проследил взглядом остатки вина, поставленные на стол в хрустальном бокале. — Ты наверное думаешь, зачем ты здесь, не так ли? — Сантьяга подняла задумчивый, изучающий взгляд на Авиньяка. Тот заставил себя взглянуть в два зелёных огня, светящихся в тёмной части залы. И пропустил момент, когда грациозная, хищная фигура плавно перетекла в вертикальное положение. Мальчишка вздрогнул, отступив на шаг, ближе к спасительной двери. Заметив его маневр Вессер улыбнулась и внезапно расхохоталась. Безумная, хищная улыбка появилась на лице Людоеда. — О, конечно же ты знаешь! Знаешь и прекрасно понимаешь! Никому не нужен предатель. Но казнить тебя прилюдно — опасно, как никак, но ты не последняя пешка в Королевстве. Поэтому лучше бы ты умер тихо и внезапно. Или, ещё лучше, пропал. Нет тела, нет проблем. Да и на твоих дорогих родичей можно слепить обвинение в пособничестве побегу опасного преступника. Идеальный вариант. — С каждым словом Сантьяга все ближе подходила к Пьеру, наоборот, пятившемуся назад. — Ты прекрасно знал, что тебя ждёт. Знал и ничего не сделал. Знаешь, будь я на твоём месте, я бы предпочла смерть, чем та участь, что тебе уготована. — Авиньяк отходил, пока не упёрся плечами в дверь. Руки моментально вспотели, ноги задрожали. Повернувшись, он вцепился в ручку, но тщетно, дверь была заперта. Обречённо прижавшись к двери, Пьер мог только смотреть, как его смерть медленно приближается. — Отчего ты так дрожишь, Авиньяк? Неужели ты боишься? Меня? Хах, тебе не меня стоит боятся, а того что тебя ждёт. Хотя, впрочем, бойся. Мне так приятен твой ужас. Страх, это блюдо, которое подают голодным. — Одно неуловимое движение, и вот Людоед уже нависает над сжавшимся в комок от ужаса мальчишкой. Острозубая, кровожадная усмешка оказалась прямо перед Пьером. — А я очень, очень голодна. — Жуткая пасть с лёгкостью раскрылась, показав частокол огромных клыков и чёрный зев глотки. Авиньяк дернулся, пытаясь оказаться как можно дальше от алой бездны, но Сантьяга не дала ему даже шанса, одной рукой прижав его к двери с такой силой, что на секунду Пьеру показалось, что у него хрустнули ребра. Другой рукой чудовище, которому по ошибке был дан человеческий облик, небрежно развязало белоснежный шейный платок с изумрудной брошью и расстегнуло верхние пуговицы камзола. По щекам побежали слёзы, но какое монстру дело до человеческих слез? Горячее дыхание опалило кожу, и Пьер закрыл глаза, чтобы хотя бы не видеть этого ужаса. Склизкий влажный язык скользнул по лицу, а клыки прошлись по затылку. Авиньяк испуганно задергался, словно пойманная в ловушку рыбка, но огромная пасть с силой сжалась, а зубы опасно уперлись в шею. Страх мгновенной смерти пересилил страх умереть более медленно, и мальчишка замер, не смея даже вздохнуть. Зубы перестали давить, и Пьер почувствовал, как его тело медленно тянут вперёд. Язык опять принялся покрывать голову липкой слюной. Когда Сантьяга решила, что этого, видимо, достаточно, пасть на секунду опять сжалась, и она сглотнула. Пьера тут же дернуло вперёд, глубже погружая в чужое горло, и плотные мышцы сжались, проталкивая крупный объект дальше. Попытавшись остановить этот процесс, он упёрся руками в плечи Сантьяге, но та, даже не обратив внимания на это, продолжила заглатывать свой «обед». Тело Авиньяка почти наполовину оказалось в пасти у Людоеда, и мышцы внезапно расступились. Огромный желудок с лёгкостью вместил не до конца проглоченного мальчишку. С трудом извернувшись, Пьер попытался усесться так, чтобы как можно меньше касаться липких, покрытых какой-то слизью, влажных мягких стен. Плоть прогибалась под телом, облегая и растягиваясь под размеры проглоченной добычи, создавая впечатление огромного мешка. Огромный урчащий липкий мешок. Мальчишку передернуло от омерзения и ужаса. Тем временем, тело Пьера почти полностью вошло в желудок. Ещё пара глотков, и вот он сжимается на "полу" желудка, вздрагивая от еле сдерживаемых рыданий, утирая слёзы насквозь промокшим рукавом. Огромный мышечный мешок вокруг пульсирует, урчит, где-то сверху бьётся чужое сердце, а в спертом воздухе отчётливо пахнет вином, совсем недавно выпитым Сантьягой. Пьер тихо всхлипывает, бьёт рукой мягкую, прогибающуюся мышцу, но его попытку тут же пересекают. Тело моментально сдавливает со всех сторон, желудок сжимается, не давая даже двинуться. Сантьяга словно предупреждает свой обед заранее о неудаче в попытках выбраться. Авиньяку остаётся лишь свернуться калачиком, проклиная свою судьбу, себя самого и кровожадное чудовище, что так легко готово оборвать чужую жизнь в угоду собственному аппетиту. Слёзы бегут по щекам солёными дорожками от чувства обреченности. Никто его не услышит и не спасёт. Он лишь повеселит Сантьягу своими безуспешными попытками спастись. Остаётся лишь смириться и ждать мучительной и долгой смерти.

***

С самого начала Сантьяга была против. Против идеи Ри, против всего этого театрального «действа». Но карты были сданы и нельзя было остановиться на полпути. Роль нужно было доиграть до конца. Роль бездушного и кровожадного чудовища. Какая ирония. Природа словно идеально вылепила Сантьягу под эту роль, наградив нечеловеческим происхождением, хоть и красивой, но все равно пугающей внешностью и прочими атрибутами монстра из старой сказки. Но вот героя, должного этого монстра победить почему-то не наблюдалось. Привыкшая за годы к жизни среди людей, Сантьяга совершенно не мнила себя способной, даже не всерьез, притвориться чудовищем. Да, она могла бы с лёгкостью отобедать не вовремя подвернувшимся человеком, могла бы вцепиться врагу в глотку и, орудуя длинными когтями, с лёгкостью убить. Но эти мысли не вызывали никаких других чувств, кроме непонимания и отвращения. Живя среди людей, она просто не могла мыслить как зверь. Конечно, иногда некоторые свои способности она все же применяла. И желудок наполнялся одним очень шебутным, но безумно любимым человечком. Но то, как они развлекались с Алеком не шло ни в какое сравнение с тем, что ей нужно было сделать с Пьером. Алек сам испытывал искренний восторг и довольно странный, по мнению Сантьяги интерес, попадая к ней в желудок. Да и она никогда не смогла бы причинить ему вред, с лёгкостью тормозя все опасные процессы. Приятное чувство того, что кто-то настолько тебя любит и тебе доверяет, что готов не задумываясь вручить тебе в руки свою жизнь, приятно грело душу. И хотелось в ответ сделать что-то приятное, хотя бы и поработать для кого-то персональным спальником-грелкой, раз уж Алеку это так нравилось. Чувство единения, ощущения чужой жизни, судьбу которой ты решаешь, и того, что на какое-то время вы — единое целое, пусть и не во всем понятном смысле — вот что так нравилось Сантьяге. Но сейчас роль убийцы, самого настоящего Людоеда, выворачивала ей душу на изнанку. И пусть Пьеру Авиньяку на самом деле ничего не грозит, но он-то этого не знает. И тот ужас, что он испытает навсегда ему запомнится. Сантьяга с трудом согласилась на безумную идею Лиса, а теперь жалела. Устроившись в кресле, она раз за разом прокручивала в голове предстоящее, маленькими глотками отпивая вино. На середине мыслей желудок голодно заурчал, напоминая своей хозяйке, что хорошо бы уже поесть. Сантьяга скривилась, залпом выпила оставшееся вино и налила ещё. Что-то, а пообедает она сегодня на славу, но на душе от этого не легче. Отвращение к самой себе поднялось при мысли о том, что ей нужно будет сделать. Проглотить живого человека, против его воли, да ещё и обставить это так, чтобы он думал, что живым больше не выйдет. В каком месте она согласилась на идею Тилля? Ещё пара глотков вина, и скрип открывающейся двери. Вдох, выдох, выпрямиться, надеваем воображаемую маску на лицо и да начнётся представление. Пьер вздрагивает, увидев её. Хорошо, отлично, все идёт как надо. Отпить ещё вина, словно случайно показав клыки, говорим по тексту. Встать, медленно, движения плавные, хищные. Мальчишка отступает к двери? Тоже хорошо. Улыбка. Нет, ещё шире и оскалиться напоследок. Теперь смех. О, Авиньяк при звуках смеха начинает дрожать ещё больше? Добавим немного безумия. И голода. А тут даже играть не нужно, чувство голода мучает с самого утра, а приятный человеческий запах заставляет рот наполняться слюной. Облизнуться, подойдём ещё ближе, и по тексту. Пьер пытается открыть дверь, но напрасно. И ещё ближе, нависнуть сверху, глаза горят безумием, когти готовы впиться в хрупкое тело и порвать на части. Сантьяга идеально играет свою роль, подтверждением служит искренний ужас на лице Авиньяка. На секунду фальшивые чувства становятся собственными. Азарт, удовольствие от вида загнанной в угол жертвы, голод, подстрекаемый чужим страхом. Хочется вцепиться клыками, порвать тонкую кожу, откусить истекающий кровью горячий кусок, обгладывая ещё живую жертву, медленно наслаждаясь вкусом. Сантьяга с трудом загоняет хищные инстинкты обратно, заставляя себя успокоиться. Авиньяк и так едва не падает в обморок, дрожа, как в лихорадке и прижимаясь к двери, лишь бы оказаться от неё подальше. Но жалость к испуганному мальчишке сейчас неуместна, и Вессер отметает и это чувство, продолжая идеально играть свою роль. Склонившись над хрупким телом, она не даёт Пьеру вырваться, начиная медленно раскрывать рот. Поддавшись вперёд, она заглатывает сначала голову, обильно покрывая слюной и без того прилизанные волосы. Пьер дёргается, но Сантьяга чуть сжимает зубы, пресекая попытку сбежать. Авиньяк замирает, и она продолжает проглатывать дрожащее тельце. Медленно проталкивая добычу все глубже в глотку, она помогает себе руками, судорожно сглатывая. Горло растягивается, облегая тело, кости с хрустом начинают расходиться, позволяя ещё больше заглотить мальчишку. Когда Сантьяга доходит до середины туловища, дышать становится труднее, а желудок начинает расширяться, принимая в себя добычу. Ещё несколько глотков, и вот снаружи остаются только ноги Авиньяка. Сантьяга распрямляется, чувствуя, как растягивается ещё больше и так уже сильно выпирающий желудок. Ткань камзола и рубашки облегают раздутый живот, пуговицы ещё держатся, но рисковать одеждой не хочется, и Сантьяга расстёгивает верхнюю одежду и поднимает рубашку. Дышать становится чуть легче, когда на переполненный живот ничего не давит. Чувство тяжести тоже увеличивается, и ей приходится опереться одной рукой на дверь, другой проталкивая ноги дальше в горло. Авиньяк, хоть и мальчишка, но старше и выше чем Алек, проглотить его целиком гораздо сложнее. Ощущение переполненности уже не даёт наслаждаться процессом, заставляя действовать быстрее, лишь бы поскорее избавиться от неприятного распирающего чувства и болезненного дискомфорта. Наконец и ноги Пьера отправляются в глотку, и Сантьяга шумно сглатывает, с облегченным стоном обнимая руками раздутый живот. С огромным трудом отлепившись от стенки, она на подгибающихся от тяжести ногах делает попытку дойти до кресла, морщась при каждом шаге. Авиньяк двигается внутри, заставляя останавливаться, чтобы сохранить шаткое равновесие. Долгожданное кресло оказывается совсем рядом, и, опершись на столик, Сантьяга падает на сиденье и расслабленно откидывается на спинку. Ручки кресла немного давят на заполненный желудок, но становится определённо легче. Мелко дыша — желудок подпирает диафрагму, не давая сделать глубокий вдох — она пережидает чувство дискомфорта. Пьер свернулся клубочком внутри и тихо всхлипывает. Вессер жалеет про себя парня, ведь мальчишка твёрдо уверен, что его ждёт смерть. Хоть она и не собирается его убивать, но пережитый ужас навсегда сломает ему жизнь. Что же, может быть это и к лучшему. Больше Авиньяк никогда не решится связываться с последователями Ла Роша, опасаясь повторения нынешней ситуации. Внезапный пинок прерывает размышления, и Сантьяга недовольно шипит, надавливая на раздутый живот. Пьер перестаёт дергаться, но всхлипывания возобновляются. Ничем помочь ему Сантьяга все равно не может. Остаётся только расслабиться и получать удовольствие. Прикрыв глаза и поглаживая чувствительный живот, от которого исходит жар как от печки, она поддается туманящей сонливости вкупе с долгожданной приятной сытостью. Сейчас она просто немного поспит. Конечно, через часок-другой она выпустит Авиньяка, но сейчас мысли в голове путаются, и Сантьяга засыпает.