Белая луна над синей палаткой

Началась эта история в ноябре. Привычка рано вставать никуда не девается даже и в такие дни - осенние, темные, когда дождь как шел с вечера, так и идет до утра, так что не знаешь, сменился день или все еще длятся вчерашние пустые и холодные сумерки. Встанешь с кровати, босые ноги спустишь, нашаривая домашние туфли, пол холодный, так до костей и пронимает, и одно только спасет - думаешь, что сегодня-то можно и кофе выпить. Кофе - едва не единственный мостик в прошлое. Илья Петрович Рыжов, судебный следователь и первый мой начальник и учитель, был великий мастер заваривать кофе по-турецки. Кофе у него выходил черным как хромовый сапог, и таким крепким, что требовалось запивать каждый глоток кофе холодной водой. Кофе, говорил Илья Петрович, как жизнь, зряшной сладости не терпит. Встанешь утром, рассвет, здесь зеленоватый, блеклый, еще только думает, подниматься ему или и вовсе не стоит, за окном еще тихо, да и окно мое на задний двор выходит, там кроме дворника никого и не бывает. Из комнаты маменьки уже доносятся утренние старческие звуки - вставные зубки достаются из стакана, звенькнут, клацнут и уж на месте. Вот и хорошо, и слава тебе Господи, маменька здоровы. И орел на письменном приборе вытянул шею по-гусиному, держит в клёве хронометр и смотрит на меня выжидательно - что скажешь мол, что сегодня? Прибор, бронзовый, тяжелый, с рыжего мрамора доской с выемкой для ручки, в середине раскрывший крылья орел держит в клюве бронзового червяка, на которого можно повесить карманные часы. Две чернильницы с крышками в виде цветков с двенадцатью лепестками - я всегда пересчитываю их, когда сижу за столом. Стола-то, правду сказать, у меня нет, комнатка маленькая и столешница приделана к широкому подоконнику, так что можно писать без света, если из окна достаточно светло. Письменный прибор мне подарили три года назад, когда доктору Елгушину хунхузы вернули похищенного сына целым и невредимым и выкупа взяли меньше четверти против того, что запрашивали изначально. Не сказать, чтобы я считал это особой своей заслугой, Илья Петрович за такую работу беспременно бы изругал и сказал бы, что блюститель закона, вступающий в переговоры с разбойниками, есть никто иной, как разбойничий пособник. Но так уж сложилось, что в тот раз я не смог поймать с поличным елгушинского двоюродного брата, опиомана, сдавшего хунхузам своего родича за проклятое зелье; поймал его я только спустя три месяца, в такой же вот осенний денек, за руку, как говорится - он, видать, решил сделать своим ремеслом наводку на детей состоятельных граждан, и накрыл я его на переговорах о похищении сынишки музыкального профессора, которому повезло заиметь дорогие уроки в нескольких английских семействах. В небольшой комнатке, которая мне служит и кабинетом, и спальней - сплю я на диване, - есть еще несколько памятных вещиц: копия с Верещагина, которую оставил мне один поляк-художник, картиночка невелика, фут на полтора, с майханом*, юртой и стоящим спиной монголом, каминные часы, которые маменьке оставила одна уезжавшая в Шанхай дама, и которые маменька решительно изгнала в мою комнату, сказав, что ей их звон напоминает погребальные колокола. Да и сами часы - две бронзовые фигурки солдат в старинных доспехах, вольготно прилегших на пригорке, в подножии которого и располагались часы, мало пригодны были для украшения дамской спальни. "Frères d'armes" гласила витиеватая надпись, озмеяющая циферблат, а в том, как лежали солдаты - касаясь друг друга плечами и сжавши руку в руке, - было нечто не вполне пристойное. Звенеть часы скоро перестали, но жить "братья по оружию" остались у меня. Может показаться странным и чудным, что человек моего ремесла, частный сыщик, держит у себя такие безделушки, но я люблю, чтобы посетители на что-то отвлекались, пока сидят и рассказывают. Это помогает им сбиться с первоначального настроя, делает их мягче и податливее - глядишь, засмотрелся на солдат да и рассказал то, что думал приберечь. Кроме того, многие из моих безделушек - своего рода трофеи. Но я отвлекся. Тот день, как я уже писал, должен был стать хорошим, потому что я мог выпить кофе. Кофе обыкновенно пила только маменька - моего заработка не хватало на то, чтобы и я также мог его себе позволить каждый день, да и что за интерес пить кофе одному. Так что завтракал я обыкновенно крепким чаем, а уж кофеем предпочитал насладиться в изредка подвертывавшейся хорошей компании. Утром, после всегдашнего приветствия маменьки и поцелуя в лоб, после скромного завтрака я обыкновенно отправлялся пройтись, заглянуть в мелочную лавочку и подсобрать всяческих сплетен и новостей, что в такой дождливый и мерзкий денек отнюдь не назовешь приятной прогулкой. Я шел под своим зонтом и смотрел, как открываются китайские лавки, как проехал на рикше долговязый техник из красных железнодорожников - спешит, ранняя пташка, чтобы как можно меньше глаз видело. Я знаю, что едет он от шлюхи. Я даже знаю, что он брезгует китаянками, что подруга его временная зовется Верой Ижевской, что на стене ее комнатушки в борделе прибит офицерский погон и портрет Великого Князя Михаила Александровича. Смотрит Великий Князь своими светлыми навыкате глазами на непотребства, творящиеся на широкой кровати, взгляд внимательный и такой, что вроде и не прочь сам он принять в непотребствах участия. Я это фото хорошо знаю, после подлого пермского похищения** многие дамочки его у себя вешали, окропляя слезами. Мода, вроде как когда-то, рассказывал Илья Петрович, девицы гонялись за железными кольцами, выкованными из кандалов. С гостем своим сегодняшним я столкнулся у входа во двор нашего дома - как всегда, дворник Кан не пускал его. Китаец, а корейцев терпеть не может. Встанет на пути, бритую голову нагнет по-бычьи - да что-там по-бычьи, как телок годовалый, - и бормочет "Нельзя, нельзя, господин работает". - Доброе утро, господин Пак, - я вежливо здороваюсь со своим гостем, он вполне по-европейски приподнимает шляпу. Я не знаю, где он взял этот манер, как не знаю и где он взял свою замшевую английскую шляпу цвета грязного песка, с широкой коричневой кожаной плетеной лентой вокруг тульи - довольно дорогая шляпа, насколько могу судить, и содержит он ее в порядке. Вкупе с широким шерстяным шарфом и кожаным пальто шляпа придает ему вид шикарный и романтический, чему способствует миловидное молодое лицо, приятный твердый и внимательный без излишней жесткости взгляд и аккуратные усики над верхней губой с угибом посредине. Облик слишком запоминающийся на городских улицах, однако вполне обыденный для манчжурских пустошей и сопок, где он проводит большую часть жизни. Пак Довон один из лучших "охотников за головами", что я встречал за свою жизнь. И также он хороший рассказчик и приятный собеседник. - Доброго утра, господин Травин, - фамилию мою он едва заметно разбивает на три части, "Ту-ра-вин", но "р" раскатывает не в пример китайцам, для которых этот звук в большинстве столь же непреодолим, как для русских английское th. Кану, как обычно, ничего не остается, как пропустить нас обоих, бормоча вежливые приветствия и беспрерывно кланяясь. Я знаю, что Кан подворовывает уголь и дрова, а также не прочь стянуть то, что у жильцов лежит, по его мнению, недостаточно хорошо, что его каморка, где ютятся безгласная жена, маленькая и сморщенная, и множество ребятишек мал-мала-меньше, напоминает беличьи закрома. Там можно найти многое из того, чего обыскались некоторые из обитателей нашего дома, знаю я, - но дворник служит мне неиссякаемым источником самых нужных сведений, он знает город и знает почти все, что творится в китайских кварталах. Посему, пока он не превышает некую меру наглости в своих заимствованиях, я закрываю на них глаза. Наши с Довоном нечастые встречи состоят из ритуалов - даже такие внезапные, как сегодня. Я не ждал его, зная, что поздняя осень и зима - время когда он отдыхает от летних праведных трудов, придерживаясь того же расписания, что и расползающиеся по зимним лежбищам хунхузы. Живет он у берега Сунгари, на границе Мостового поселка и Фудзядяня, один, сколь мне известно, хотя при его миловидности и спокойном мирном нраве вряд ли ему бывает одиноко - на таких падки сдобные вдовушки, и не только китаянки. А ритуалы, кроме преодоления баррикады в виде дворника Кана, заключается в том, что Довон всегда с неподдельной заботой справляется о здоровье моей маменьки и всегда заходит лично засвидетельствовать ей свое почтение. Маменька, которая азиатов не любит, к Довону, тем не менее, относится благосклонно. А медовые шарики с кунжутом, которые он приносит специально для нее, этой благосклонности только способствуют - маменька у меня большая сластена. Сам же Довон любит кофе - черный и горький, по-турецки, который надо запивать водой. Не хвастаясь скажу, что являюсь причиной этого пристрастия моего корейского коллеги. В первый же день нашего знакомства - пять лет назад, после горячей погони и перестрелки на краю Модягоу, после того, как отъехал фургон, увозящий арестованных, двоих раненых и одного здорового, - я пригласил его выпить кофе. Скажем, за быстрый карабин и острые глаза чашечка кофе - не награда, но Довон был неожиданно благодарен. Хотя, раз уж на то пошло, благодарен ему был я; мы тогда брали двоих весьма прославившихся грабежами и разбоем русских господ - хотя какие они к дьяволу господа? - и если бы не Довон, я бы не выкурил их. За бандитов, кроме вознаграждения, я получил большой позолоченный хронометр из рук начальника Сыскного отделения полковника Суна. Позолоченный, не золотой, но и то было неплохо. Но неизмеримо ценнее было заиметь такого коллегу, каким стал для меня Довон. Мы не заключали договоренностей, не строили совместных планов - просто он обращался ко мне, когда встречал нечто любопытное или затруднительное, в чем я мог бы ему помочь, и я делал то же самое. Заваривая кофе, я ожидал от него рассказа. Так у нас было заведено, не расспрашивать, а ждать рассказа. Довон присел на кончик моего кресла, напоминая сейчас умную и преданную собаку, которая села не потому, что сама захотела, а потому, что ему велели. - Люди толстого Чжана, Медведя. Поезд остановили, ограбили и сожгли, - сказал он почти безучастно, и продолжил сухо перечислять факты. По мере того, как он говорил, перед моим взором развернулась картина - железнодорожная колея, которая в том месте идет вдоль обрывистой до отвесного сопки, огибая ее, тяжелый Хм с его широкой, воронкой, трубой, который застыл, пыхтя, трупы машиниста и помощника, вывешивающиеся с площадки как флаги, руками вниз, разбегающиеся люди, ржущие верховые кони, вооруженные маузерами и винтовками разбойники, потрошащие вагоны. Обычная картина налета. Обычный смешанный, даже не почтовый, в Харбине должен быть в 4:10 утра. Ничего особенного не было в этом рейсе. На все мои вопросы о грузе, пассажирах и остановках, долженствовавших прояснить касательно причин, почему разбойниками выбран был именно этот поезд, Довон качал головой, и я все больше чувствовал, что ограбление поезда хунхузами, вещь вполне рядовая в наше время, здесь было совсем не рядовым. - Осень, - подлил он масла в огонь, и я понял, что хитрый кореец уже имеет на сей счет некие соображения. Осень - то-то и оно. Не грабят поезда осенью, разве только на то будет особая причина. Если бы было лето, я бы и внимания особого не обратил, летом у хунхузов, что называется, горячая пора. Только успевай урожай убирать, люди едут к морю, в курортные места вроде Бэйдахэ, богатые, с женами и детьми. Тогда и грабят, и жгут, и берут заложников. Тогда и друг другу в глотку вцепятся, если кто из атаманов на чужие угодья залез, все у них поделено... - Стой-ка! - забыв о кофе, я метнулся к столу и вытянул из ящика карту. С наглядкой мне легче, и соображается не в пример скорее. Довон неспеша подошел к столу, улыбка под усами детская почти. Карта моя не исчеркана красным и синим как можно было ожидать - я и без черканий знаю, где кто. И та территория, на которой произошло ограбление поезда, не была подконтрольна Чжану. Медведь Чжан со своими людьми не грабил поезда, его профиль - города, купцы, заложники. Он, слышно, брал заказы на убийства, когда иной торговый человек желал разделаться с конкурентом, но обделывал все так ловко, что доказать ничего не могли. И вот этот осторожный человек ограбил поезд. Да так топорно, что пришлось устраивать, как говорили когда-то босяки, большой тарарам. Кофе зашипел и я едва успел снять его, пока он не сбежал. Разлил в чашечки - старинные чашечки императорского фарфорового завода, не привезенные мной из России. Вернее сказать, привезенные не мной. - И где теперь сам Чжан? - спросил я, ставя чашечки с блюдцем и стаканы холодной воды. Довон отпил кофе, запил водой, видно, стремясь паузой добавить весу тому, что собирался сказать далее. - Убит, - кратко бросил он и отпил еще. - Там же, в поезде. В Чжалантуне. - Убит?! Я едва не расплескал свой кофе и про себя крепко обругал страсть корейца к дешевой театральщине. Впрочем, все они этим грешат. Довон, явно наслаждавшийся моей реакцией, бросил красноречивый взгляд на стол и карту. - В Чжалантуне, - повторил он значительно, и я, наконец, понял, что мой гость имеет в виду. Как понял и то, почему Довон так неожиданно заявился ко мне. Станция Чжалантун, кроме того, что там продают вкусных раков, служит чем-то вроде вотчины для человека, одно имя которого способно возбудить в моем корейце чрезвычайную деятельность. - Пак Чханъи, Меченый, - не спрашивая, а утверждая, сказал я, и Довон медленно кивнул. А потом рассказал все, что узнал от одного из пассажиров второго класса, который как раз и присутствовал при ограблении. Поезд остановили ночью, и сразу же бросились по вагонам. Мужчин вышвыривали из окон без разговоров, не глядя, стреляя на убой при наименьшей попытке сопротивляться. Женщин же, что называется потрошили - распускали волосы, срывали верхнюю одежду, а одной, особенно раскрашенной, даже стали оттирать тряпкой лицо. Свидетель наш, едва начались выстрелы, рухнул в что-то вроде каталептического обморока и едва не сгорел потом заживо, когда разбойники подожгли поезд, но умом обладал живым и цепким, и несмотря на обморок, на слух и память не жаловался - в чем я смог убедиться несколько дней спустя, когда сам говорил с этим человеком. Сквозь женские вскрики, говор и выстрелы он расслышал, как кто-то зычно засмеялся и рявкнул что-то вроде "Попалась птичка". На негромкое возражение тот же голос ответил "Зачем упускать то, что само идет в руки?" А после снова раздались выстрелы и тот зычный голос принялся спорить, и свидетель услышал, как он называл своего противника Меченым. Потом было тихо, разговор был свидетелю почти неслышен - до того как раздался одинокий выстрел, тихий, будто в ладоши хлопнули. И после того все загалдели, кто-то бросил с отчаянием "Какой позор!" и сразу после того ясный и властный голос велел всем убираться, а поезд поджечь. Каталепсия моего свидетеля прошла бесследно, когда огонь уже начал подбираться к нему, и вряд ли теперь вернется. Убегая из горящего поезда, он заметил в проходе неподвижное массивное тело, на котором уже занималась одежда. - О том, что Медведь убит, я узнал потом от других, - сказал Довон. - Выходит, быть большой войне, - ответил я, вернувшись к питью кофе. - Не думаю, что люди Чжана спустят Меченому смерть их "главы дома". - Люди Чжана и люди Меченого уехали от поезда вместе, - ответил Довон. И я понял, что все еще непонятнее, чем казалось прежде.