Белая луна над синей палаткой

Последующий более подробный осмотр дома не обнаружил ничего особенного. Хороший богатый дом без, впрочем, кричащей роскоши. Большинство комнат кажутся и вовсе нежилыми, хотя прибраны, топлены и чисты безупречно. Я уж подумал, что на этом осмотр можно заканчивать и думал так, пока мы не пришли в каморку прислуги. Я уж привык, что коли прислуга китайская, то дело иметь следует только с мужчинами. Слуга мужеского пола будет полноватым и представительным, одет опрятно. Если господин любит традиции, то и слуга одет по китайскому манеру в темного цвета ханьскую шелковую куртку с узорами и шелковую же шапочку, из-под которой торчит жесткая коса. А уж если господин любитель английского или американского, то и слуге велит косу отрезать и одевает по европейской моде, так что бедняга больше похож на стюарда второклассного корабля. Китайского слугу средних лет в солидном доме подтянутым не назовешь ибо китайцы считают, что полнота придает мужчине солидности, лицо одутловатое, глазки-щелочки припухшие, вроде как сонные, а на деле ничего не упустят. В ответах он будет весьма толков и точен, если его хорошенько заинтересовать. Предложите ему в форме уважительной и спокойной несколько долларов или иен - и окажется, что сонные глазки-щелочки видели такое, про что господин и вспоминать лишний раз опасается. Иное дело служанки. Сколько раз ни имел с ними дела, столько плевался. И сама обезьяна обезьяной, маленькая, плоская, сморщенная, будто закопченый харачинский идол, и тупа до чрезвычайности - только и зыркает темными глазами-бусинами, беспрерывно кланяется и ничего вовсе не понимает. Говорить с такой - все равно что трубку без табаку посасывать, ни пользы, ни удовольствия. Так думал я, пока не увидел служанку Кима. Девица в самом соку, смазлива, черноброва, и нрав, видно, бойкий, хоть и старается для вида глаза опускать и кланяться. Сперва, правда, она старалась держаться привычного мне поведения глупой китайской служанки, так что китаец-полицейский уж был готов отвесить ей оплеуху, но я остановил его. Девица, я заметил, была не из пугливых. А то, как осторожно она выкладывала нам сведения про оборотную сторону жизни Кима, подсказало мне, что еще и расчетлива. Я смекнул, что служила она хозяину недаром и не только за жалование, и с накопленными на службе йенами расставаться не желала бы. Когда мы осмотрели ее комнату, то нашли там английского вкуса женское короткое пальто, отделанное кроликом. Пальто пахло теми самыми духами, что и найденная мной черная сумочка. И вот тогда, припертая к стенке вопросами - и моими, и китайца, - служанка перестала пытаться убедить нас, что пальто ее собственное, и принялась выкладывать все, что видела. Тут же ушло назойливое кланянье, девка села свободно, и я готов был к тому, что сейчас она заложит ногу за ногу и попросит папироску. "Господину уже все равно, а семьи у него нет", - с непоказным равнодушием заметила она нам. Видела она не так чтобы много - прислугу Ким держал в строгости, а потому всей полученной информации мы были обязаны только лишь неумеренному любопытству служанки. По ее словам, около недели назад появились в доме двое вооруженных мужчин и с ними молодая белая женщина. Служанка с уверенностью опознала найденных при входе убитых харачинов, сказав, что эти самые молодцы и явились тогда к Киму и пробыли все время в его доме. Далее девица рассказывала вполне хорошо и точно, увлекаясь лишь только живописанием тех злоключений, которые выпали на долю явившейся с харачинами - или же приведенной ими - европейки. Та, по словам служанки, волосы имела светлые и была "очень взрослой" - я, прочем, тут же сделал поправку на то, как китайцы воспринимают белых женщин с их высоким ростом и правильным сложением; в европейских женщинах, в отличие от азиаток, не бывает ничего детского. Держалась прямо и строго, но не высокомерно, казалась очень уставшей. По-китайски говорила вполне хорошо и правильно, с заметным акцентом, но без "гуандуньских словечек", заметила одобрительно служанка. Сперва, по словам служанки, хозяин Ким говорил с прибывшей тихо, вежливо. Приказал принести чай и сладости. Гостья держалась скромницей и недотрогой, сидела в неглубоком кресле прямо, на кончике, с прямой спиной - "будто не по нраву ей тут все", сказала служанка. "В такой дом попасть - так зачем кочевряжиться? Что уж ей там наобещали, не знаю, да только про господина Кима и то, что он до белых женщин охоч, в наших местах знает всякий!" А та, видно, не из здешних мест, подумал я. Служанка между тем продолжила рассказывать - явно увлекаясь. Дальнейшее произошедшее она не видела, но слышала хорошо, и крики, и стоны, звуки ударов, и звериное взрыкивание - служанка со знанием дела пояснила, что "всякому ясно, мужчина в такой миг как дикий зверь, наибольшее ему удовольствие". А дальше девку белую голой отволокли в "цветочную" - так, понял я, называлась та голая жалкая коморка. "Цветочная, говорил хозяин, потому что цветы там расцветают и становятся послушными", пояснила служанка. Ей было велено прибрать комнату, где Ким с гостьей пили чай, - на полу и на оттоманке там валялись порванная одежда и белье, туфли. Все это господин велел уничтожить, и служанка выполнила его приказание. А про пальто, которое при встрече гостьи было повешено в прихожей, забыл, и служанка решила забрать его. Отчего Ким отдал своей пленнице сумочку, я понять не мог и усмотрел в этом издевательское удовольствие. Люди вроде Кима такое любят. Будучи же спрошенной об убийстве, девка тут же запричитала, что она тут не при чем, что с такими людьми лучше ничего вовсе не знать и не видеть, что ее убьют, и что она просидела в своей комнатке и ровным счетом ничего не видела. Квадратнолицый полицейский, впрочем, дал ей легкую зуботычину, и она шустро заболботала, что слышала, будто сперва пришел один, говорил с Кимом, а потом вышел и впустил остальных, и те порешили харачинов. "А хозяин уж тогда был мертвый", добавила служанка. Последнее, что она видела - как ту самую пленницу Кима, закутанную в полушубок, уводили прочь. "Едва шла, ноги разъезжались", заметила служанка уже вовсе не испуганным тоном. Более ничего интересного для меня в доме Кима не нашлось - от бумаг китаец меня тут же отстранил, тщательно собрал их и забрал с собой. Сумочку, найденную в доме Кима, я также осмотрел. Слишком простенькая для вечерней и слишком нарядная для повседневной, расшита с одной стороны черным бисером. Без ярлыка, но не из дешевых, на фермуаре два хризолита да два аметиста вделаны, и в использовании сумочка была совсем недолго. Либо же пользовалась ею до чрезвычайности аккуратная особа. Почти нет следов пудры на подкладке, серебряный маленький портсигар, также английский, был не так давно старательно начищен. В портсигаре четыре папиросы "Честерфилд". Пудренница с пудрой Ярдли, светлый тон. Билет на поезд до Харбина. Не слишком яркая губная помада той же фирмы. Англичанка, подумал я с недоумением. Про Кима я, разумеется, знал многое, в том числе и то, что он был любителем белых женщин, да вот только дамочка, которой могла принадлежать такая сумочка, вряд ли могла быть из тех, на чье внимание Ким мог рассчитывать даже за деньги. Может выглядеть смешно, что одинокий мужчина вроде меня так хорошо разбирается в предметах дамского обихода, однако же еще в бытность мою помощником судебного следователя в И. мне приходилось проделывать немало личных досмотров и досмотров вещей. Пригляделся. Опустошив сумочку, я промял ее боковинки, и в одной из них что-то бумажно хрустнуло. Извлек документы я с почти забытой уже ловкостью - тут, в Манчжурии не имелось обыкновения зашивать в подкладки прокламации или письма ссыльным. Аттестат за нумером 660, свидетельствующий об окончании дочерью надворного советника девицей Орловой Доротой Яковлевной И-ского Института Благородных Девиц. Прекрасная плотная бумага с двуглавым орлом на виньетке, с фотографическим изображением хорошо памятного мне здания бывшего комендантского дома на высоком речном берегу. Отмечены отличное прилежание, отменные успехи в изучении языков и словесности, весьма хорошие в изучении остальных наук, и в конце вписано, что вышеозначенная девица удостоена серебряной медали большого размера. 1917 год, май. Стало быть, сейчас ей должно быть лет двадцать семь-двадцать восемь. Отогнав неуместные сентиментальные воспоминания, я продолжил осмотр документов. Письмо на английском, который я разбирал с пятого на десятое, но все же сумел понять, что письмо рекомендательное. Некая Эмили Джейн Берджесс с похвалой отзывается о miss Dorothy Branitsky и рекомендует ее в качестве... вот тут я не понял вполне точно, но разобрал - что-то связанное с детьми. Браницкий, Браницкая. Я передал китайцу-полицейскому содержание бумаг и он непроницаемо кивнул. Для него фамилия и имя Дороти Браницкой значили только связь с не столь давним печальным происшествием в семействе Босвелл, а посему он напомнил мне, что отношения с полковником Суном лично и сыскной службой очень зависят от моего умения хранить молчание. Я понимающе кивнул, заранее готовый к такому исходу дела, и спросил, нужны ли будут в таком случае полковнику могущие возникнуть у меня соображения. Китаец заколебался - необходимость лично принять решение тяготила его. Наконец он высказался в том смысле, что в это дело не должно впутывать никого посторонних. - Пак-Меченый не убил бы своего хозяина просто из-за женщины, - бесстрастно бросил он, когда мы уже возвращались. - Не тот человек. Смотря какова женщина, подумал я, подкидываемый мягкими автомобильными рессорами, и вспомнил все те странные, кровавые и нелепые глупости, которые на моей памяти совершались из-за женщин. Самый свежий случай взять, в 17 году, незадолго до государева отречения, Мишка Подкова, гроза и герой всех блатных в И. Как узнал, что его маруха переметнулась к другому, так разом наплевал на выгодное фартовое дело, которое само в руки шло, и мотнулся за полста верст в верную засаду, где получил располосованную ножом харю, два трупа - пассии и ее любовника, - и сам погиб в перестрелке с городовыми. Перед моим взором возникло красивое молодое лицо, чернобровое черноглазое, цыганское лицо Мишки, по которому сохли все б...ди в том заведении, где служила его зазноба. "Нам бежать - вам держать", говаривал Мишка, когда его ловили. Все знали эту его присказочку. Впрочем, если те слухи, что расползлись о Дороте Браницкой после похищения сына Босвелла, правдивы, возможная ее связь с Меченым вряд ли имеет любовный характер. На случай, если эти мои записки будут изданы, кратко излагаю суть дела семейства Босвелл. Джеймс Говард Босвелл, богатый американский коммерсант, уже довольно давно приехавший в Китай и живший в Тянцзине, вел открытую жизнь, однако на обыкновенного богатого делового человека, получающего от жизни доступные удовольствия, походил не слишком. Он почти не пил и не курил вовсе, утверждая, что нездоровая жизнь больше вредит человечеству, чем войны. Был страстным спортсменом, естествоиспытателем и благотворителем, собирал какие-то философские кружки, на которых сходились люди не только его круга, все здоровые и красивые, как говорили бывшие там - но также туда приглашалось и множество русской полунищей интеллигенции, сбежавшей от большевиков. Последние, по моему разумению, были для господ американцев, англичан и французов на манер цирковых мартышек для поглядения, но тут уж выбирать не приходится. Чего не сделаешь, если гол да голоден. Семья у Босвелла казалась образцовой, скромница и хозяйка жена, оттеняющая красавца-мужа, подрастающий сын. И вот около полугода тому назад в этот райский порядок вторглась беда - сын Босвелла был похищен хунхузами. Обыкновенно такие дела мимо меня не проходят, но тут я узнал о похищении только из полицейских кругов. Я тут же вызвал Довона и, нисколько не сомневаясь, что меня привлекут для такого громкого дела, вместе с ним предпринял небольшое черновое расследование, обыкновенно самое простое в такого рода делах - узнать, кто из атаманов решил отхватить солидный куш, каковым должен был быть выкуп за сына Босвелла. Однако никаких сведений о похищении ребенка местными хунхузскими шайками я не получил. Более того - утверждалось довольно определенно, что никто из хунхузов не имеет к этому ни малейшего отношения. Тем не менее, каждый день читая в газетах очередные сведения о поисках несчастного мальчишки, я написал Босвеллу и предложил свои услуги. Однако всего через пару недель после похищения ребенок был счастливо возвращен родителям, живой, здоровый и невредимый, а мне пришло письмо на хорошей веленевой бумаге, где в изысканных выражениях от моих услуг отказывались и настоятельно просили не тревожить более и так пострадавшие нервы матери и отца. Вернули сына и Господь с ним со всем, Босвелл написал, что прощает всех причастных. Каково же было мое удивление, когда в газетах то и дело стали попадаться материалы, сообщающие постфактум детали этого похищения. И большинство деталей явственно указывали на виновного, а точнее причастную к похищению особу - гувернантку сына Босвелла, мисс Дороту Браницкую. Город шумел, и я не сомневаюсь, что подобным же образом корыстную подлую прислугу, продавшую воспитанника подлым хунхузам, проклинали в Тянцзине, Шанхае и других городах. Однако же никаких официальных обвинений против девушки выдвинуто не было. Я хорошо помнил на третьей полосе ежедневного листка пойманную моментальным снимком женскую фигуру, поспешно прикрывшую руками лицо, и понимал, что от суда Линча девушку спасает разве что сравнительная малочисленность тех, кто способен читать английские газеты. Словно последний гвоздь в крышку, в начале октября в тех же английских газетах было напечатано открытое письмо супругов Босвелл, в котором заявлялось, что ради чудом обретенного ненаглядного сына хотят простить всех причастных к его похищению и не держат ни на кого зла. *** Вернувшись домой, я все не мог успокоиться - лежал без сна и припоминал все детали, все что знал и помнил о Дороте Браницкой. Нет, в И. она была Доротой Орловой, и сама по себе привлекала мое внимание лишь постольку, поскольку была внучкой ссыльного поляка, дочь коего, мать Дороты, жена тихого и благонадежного путейского инженера, порой мелькала в донесениях филеров относительно сборищ на квартирах, где пелись польские песни и велись - или же могли вестись, что одно и то же, - вредные разговоры. Будучи в то время помощником судебного пристава, я непосредственно отвечал за гласный надзор за некоторым числом ссыльных, а также их родных, привлекших внимание полиции. И госпожа Орлова, урожденная Браницкая, помнилась мне хорошо - женщина она была редкой красоты, однако же и красота ее затмевалась той необыкновенной горячностью и бесстрашием, с которой она отдавалась захватывающим ее делам. Должно быть, муж ее тяготился такой супругой - это было похоже на владение горячей кобылицей, которая так и норовит затоптать неловкого ездока, и уже будучи объезженной, в любое время готова укусить или ударить. Впрочем, многие без такого перцу не видят жизни. Надзор за госпожой Орловой был прекращен, когда стало известно, что она превратилась в морфинистку, и далее о судьбе ее мне не было ничего известно. На следующий же день я отправился в английский клуб, где, как я знал, хранились газеты за весь прошедший год. За небольшую мзду служитель, сухощавый крючок с ветхозаветными бакенбардами и густыми бровями, дозволил мне просмотреть их. Его бакенбарды качались над моею макушкой все то время, пока я переворачивал аккуратнейшим образом растянутые на рейках газетные листки. Письмо Босвелла обнаружилось довольно скоро. Я старательно вспоминал все наличествующие в моем лексиконе английские слова и читал о том, что Джеймс и Анна Босвелл в ознаменование чуда обретения их нежно любимого сына, ради Божьего милосердия и в честь его дня рождения прощают всех причастных к похищению, не держат зла ни на кого из них и желают лишь, чтобы виновную особу (в письме был употреблен женский род) простил Всемогущий Создатель и чтобы оная особа нашла наконец успокоение своей мятущейся душе. При всей слабости моего английского языка я ощутил сполна иезуитское коварство этого письма - если это месть, то такая, на которую только и способен холодный деловой ум американского коммерсанта. Такого не выводит из состояния равновесия даже угроза потерять свое дитя, и бьет он жестко, расчетливо и притом так, чтобы не запачкать белых перчаток. Женский род обращения должен был сохраниться при перепечатках любых газет, хоть русских, хоть французских, и таким образом девица Браницкая оказывалась в положении зачумленной. Однако же, если Браницкая и впрямь была причастна к похищению сына Босвелла, это разом объясняло то, каким образом тут замешан Пак Чханъи. И никакой роковой страсти, сугубый деловой расчет. Что-то, однако, казалось мне во всей этой цепочке упущенным. Я бестолково промаялся весь день, а после поехал в сыскное управление и потребовал снова осмотреть документы и вещи, найденные в сумочке, а также саму сумочку. Аттестат нумер 660, "серебряная медаль большого размера", рекомендации миссис Берджесс, - почерк скупца, отметил я, должно намучилась у нее гувернантка. Сумочка, черный бисер, два аметиста и два хризолита; пудреница, билет на поезд с отметкой кондуктора, губная помада, портсигар... портсигар... Я поднес к глазам билет, силясь прочесть полустертые знаки - и мне бросилось в глаза число и время. Теперь вроде как последний камешек встал на место - и одновременно сделалось еще непонятнее. Дорота Браницкая ехала в том самом поезде, который несмотря на несезон ограбил и в котором был убит Медведь Чжан.