Белая луна над синей палаткой

Уж и не упомню, чтобы я так дотошно работал с данными по делу, за которое мне не платили. Верно, пожалуй, что такого никогда и не было. На свет были извлечено все то, что я насбирал, как курочка по зернышку, сразу после похищения сына Босвелла. Все, что я смог узнать о семействе американца - снова, как и тогда, подумалось, что не может же быть так, что все у человека так идеально. Чем идеальнее кажется чья-то жизнь, тем темнее и чернее она по-настоящему. Тогда даже достали мне план поместья Босвелла, я узнал, что и парадные ворота, и калитка с задней стороны дома запирались тяжелыми засовами, на которых не обнаружилось никаких следов взлома; что дом охраняли два злобных молосса - оказавшихся отравленными в вечер похищения. Теперь пришлось сделать несколько длинных концов по городу - сперва я разыскал слесаря, который изготовлял замки для дома Босвелла. Тот оказался молчуном, лоб низкий, глаза маленькие, припухшие, а подбородка словно и вовсе нет. Мне удалось, под предлогом заказа, посмотреть на его работу - и замок, и засовы были сработаны на совесть, а сам слесарь не был замечен ни в каких связях с бандитами. Было у меня также свидетельство уволенного за неделю до похищения сторожа Босвелла, седоватого длиннорукого тощего ирландца с крохотным носом, будто сжатым с боков - оный сторож именно и занимался собаками и едва не со слезами говорил, что псы были хоть и злобные, но научены на совесть и ни за что не съели бы и кусочка, если тот не был принесен руками кого-то из домашних. Деликатно поинтересовавшись для приличия тем, за что был уволен сторож, я заметно насторожился - вышвырнули этого достойного сына Британской империи, бывшего моряка, за пьянство. "Клянусь вам чем хотите, сэр, как ушел с флота, так ни капли ничего крепче пива в рот не брал, - едва не со слезами говорил мне сторож. Говорил он с невнятным акцентом, будто кашу жевал, так что я едва его понимал. - А тут с одной кружки после обеда меня вовсе повело, а тут и мистер Босвел, как на грех, а он пьяных страх как терпеть не может, все говорил, что пьянство есть грех, ибо пьяница портит даденое ему Господом тело. Так я ж только кружечку, кружечку, как бог свят, а в голове-то раз! - и зашумело, и уж ноги как не свои. И готово дело, сразу старину Дугласа под зад коленом. Уж больно собак я любил, так мне их жаль, словами не передать". Как можно осторожнее спросил я сторожа о гувернантке маленького Вивиана Босвелла. Ирландец долго думал, прежде чем ответить. "Чего уж тут, раз мистер Босвелл сказал, что она виновата, стал быть так оно и есть, - пробурчал он. - Мастера Вивиана она, видать, не слишком любила, да и правду сказать, не было за что. Мальчишка был... странный. В глаза никогда не смотрит, уставится на свои ботинки и молчит. Шесть лет уже, а сказать правду, я и не слышал ни разу, чтоб он говорил. Как они гуляли с мисс Дороти по саду, она ему и то, и это пытается показывать, то игрушки, то листочки, то книжки, а он и не смотрит. А то вдруг примется все бить, ломать и крушить, и мисс Дороти крепко доставалось. Как-то она принесла ему щенка, у меня попросила достать, я достал - хороший малыш, крохотный, мягкий что пуховка. А этот маленький поганец так стиснул его, что, правду сказать, едва не убил, едва-едва мисс Дороти смогла его отобрать у этого маленького монстра. И уж как ей потом, бедняжке досталось - мальчишка схватил ее за руку да как кусанет! А потом завопил так, будто его черти в аду поджаривают". Спохватившись, ирландец поспешно поправился, сказав, что малец еще неразумный, ясное дело, а мистеру Босвеллу виднее. А я, пользуясь моментом, напрямую спросил, не могла ли гувернантка отравить собак. Сторож замотал головой и заявил, что собак девушка боялась и ближе чем на пять футов никогда к ним не подходила. "Да псы бы и не взяли у нее ничего, - добавил он с непреложной уверенностью. - Говорю же, они признавали только меня и мистера Босвелла". Один-один, очко в пользу Дороты Орловой и очко против, сказал я себе, возвращаясь домой. "В голубой далекой спаленке твой ребенок опочил. Тихо вылез карлик маленький и часы остановил"*, - вертелась пошлая песенка, которую как-то привелось слышать в каком-то кафешантане. Из собранных по крупичкам сведений заслуживающего внимания было немного. Держалась в семействе Босвелл гувернантка осторонь, ни с кем не сходилась, но прежде нее няни и гувернантки у Босвелла-младшего менялись как перчатки, иной раз по две-три за месяц, а мисс Браницкая как-никак прослужила у Босвеллов без малого два года. Причин же того, что няни не задерживались, я так и не раскопал. Зато узнал, что из немногих небританцев, что посещали дом Босвелла, был и поляк-художник, который написал портреты Босвелла и его жены. И я уж не слишком удивился, узнав, что этим поляком был Анджей Гижицкий. Вырисовывалась вдобавок ко всему пошлая оперетная история с ревнивым поляком - правда, обнаруженная мной надпись на обороте картины упоминала некую С., а у злосчастной гувернантки ни в имени, ни в фамилии не имелось ни одной подобной буквы. Так что я еще не знал, что с этими всеми сведениями развернуться, но вот что припомнилось сразу - то, что незадолго до нападения на поезд к Чжану-Медведю приходил именно белый. Об подобных любовных делах не худо было бы расспросить Флавинского, однако художник нашел себе заказ, писал портрет одного полицейского чина из Ченхэ и, слышно, жил там на всем готовом, так что разговор с ним я отложил до лучших времен. "В голубой далекой спаленке..." - пропел в моей голове гнусавый голос, где-то слышанный раньше, когда с помощью Довона, получившего свои премиальные за пойманного хунхуза, я все же сумел раскопать, кто и в какое время похищал мальчишку. И лучше бы я этого не раскапывал. Посаженный в колодки во дворе полицейского участка угрюмый бритый наголо китаец откуда-то с севера - кажется, его просто выбросили из банды за ненадобностью, во всяком случае то, что он охотно выболтал местоположение логова Чжана, ничего не дало, полиция прибыла на пустое место, - так вот, по рассказу этого малого выходило, что привезли Босвелла-младшего на берег Сунгари, где с лошадьми дожидался и означенный хунхуз, уже мертвым. Во всяком случае, китаец видел, как, приехав, выпростали из мешка что-то похожее на маленькое неподвижное детское тело и взялись за заступы. Ему же велели забрать двух из шести лошадей и уезжать прочь. Я думал было повытащить из пленного хунхуза еще какие-то подробности - говорить с ним под взглядом китайского пристава было не с руки, приходилось прибегать к иносказаниям, закапывать нужные вопросы в ворох ненужных и всячески избегать деталей. Однако казнили парня прежде того, как я смог вторично переговорить с ним и, кажется, это был первый раз, когда я пожалел о слишком скорой казни хунхуза. Хунхуз мог и наврать, думал я, стараясь свести воедино то, что смог узнать. Засыпая, видел я уродливого маленького карлика, останавливающего часы и жестом приказчика в лавке разворачивающего сверток материи, из которого выкатывался улыбающийся детский трупик. Встав наутро с мерзким кислым привкусом во рту и с гудящей головой, я собирался тем не менее продолжить раскапывать все, что можно было найти о Босвелле. Но не получилось - приехал давешний полицейский и меня попросили заняться прогремевшим на весь город нападением на Управление КВЖД в Новом городе. Утром в здание управления заявились не то трое, не то четверо китайцев, все одеты неприметно, но хорошо и уж во всяком случае, по словам швейцара магазина напротив, на хунхузов никак не смахивающих. Потом в управлении было тихо, а спустя совсем короткое время из здания стали по одному выходить люди. Как уж они там выходили, швейцар не запомнил, хорошо разглядел только одного, повыше других, в модном пальто и шляпе. Никто из расходившихся особенно не торопился. Швейцар же указал, что вскоре из переулка неподалеку выехал авто с голубыми панелями - машину швейцар запомнил оттого, что таких еще никогда не видел, - и, никуда не спеша, поехал в сторону центра города. Бандиты взяли что-то около шестидесяти тысяч долларов, как раз в этот день привезенные артельщиком Мирзоевым для сдачи в главную кассу, перерезали его и сопровождавших его полицейских. Также найден был мертвым в своем авто марки Hispano-Suiza некто Сиенков, занимавшийся частным извозом и, судя по всему, нанятый бандитами. Мертвый Сиенков просидел в стоявшей против городского катка машине с воткнутым в сердце тонким узким кинжалом около шести часов, по свидетельству доктора, прежде чем его автомобиль принялись искать. Ничего подобного не случалось уже давненько, такого рода дела, хотя и вовсе без размаху, которым отличалось теперешнее, проворачивал покойный Чжан. Разве что он не был столь хладнокровно кровожадным и в "убить - не убить" выбирал первое только если без этого уж совсем нельзя было обойтись. Здесь же следы уничтожались так тщательно, что я заподозрил - целью грабителей были совсем не деньги. И не ошибся. Вызвавший меня высокий чин в железнодорожном управлении имел вид бледный и потерянный. Ему не нужно было задерживать бандитов, он не искал виновных, все чего он хотел - связаться с ними и за любые деньги выкупить тот кожаный бювар с бумагами, что был сейфе управления в то утро, а после исчез. "Старый маршал"*, подумал я. И, на словах пообещав сделать все, что смогу, про себя сразу же отказался от расследования этого дела. "Старый маршал" прибирал дорогу к рукам, и высокий железнодорожный чин стоял у него на пути слишком уж явно. Если я сразу отказался от этого громкого дела, то Довон, как я понял, проворачивал свое, не менее громкое. Не знаю уж, чем он там занимался, пока я работал, но в рождественское утро заявился ко мне незван-непрошен и с таким сдержанно-сияющим видом, что я сразу заинтересовался триумфом моего храброго корейца. Довон принес засахаренный миндаль, большую коробку пирожных для моей маменьки и бутылку мартелевского коньяка. Это был первый раз, чтобы бравый охотник за головами принес такое обильное угощение, и слова его о том, что просто явился поздравить меня с Рождеством, я пропустил мимо ушей, просто не поверив им. Наконец Довон сжалился над моим любопытством - или же преодолел свою суеверную привычку не говорить о своих победах прежде, чем голова пойманного им негодяя не покинет шеи. Он сказал, что двое самых отпетых бандитов Манчжурии, бывшие заклятыми врагами, попались в устроенную им ловушку. "Пак-Меченый сумел выманить Юн Тхэгу, того самого, что обокрал японского атташе и увел новехонькую машину у сотрудника Русско-Азиатского банка, - со тщательно сдерживаемой гордостью говорил Довон. - А я сумел накрыть их обоих. Они слишком увлеклись выяснением своих отношений". С некоторой тревогой Довон добавил, что к большому сожалению, пристав в Ченхэ, где держат обоих бандитов, не слишком торопится с казнью, ожидая, верно, приезда Чжан Цзолиня, который обыкновенно заявляется в Харбин перед китайским новым годом, в этом году наступающим довольно рано. Впрочем, отгоняя, очевидно, беспокойство, Довон заметил, что держат обоих постоянно в кандалах, да и опасаться следует разве что закадычного дружка Тхэгу, торговца опиумом Мангиля, который может попытаться освободить приятеля. Меченого его люди освобождать и пытаться не станут, с уверенностью заявил Довон, а за Мангилем он уж присмотрит. *** Теперь можно было надеяться найти Дороту Браницкую, решил я - схваченный бандит не станет хранить в тайне свою не то пленницу, не то сообщницу, я в этом так и не уверился. И решил не откладывать надолго поездку в Ченхэ, тем более что Довон вызвался поехать вместе со мной, а на его посредничество я очень расчитывал, ибо вполне хорошо владея китайским, не вполне понимал местный манчжурский, а уж корейский не знал и вовсе. В Ченхэ мы с Довоном приехали на второй день Рождества - китайский этот поселочек почти не отличал рождественских дней ото всех других. Мороз, как вчера, стоял знатный, кажется, даже само дыхание замерзало, едва вылетев изо рта. Однако в полицейский участок - обычные для Китая крытые черепицей барачки, образующие букву П, во внутреннем дворике которых помещалась открытая клетка для приговоренных, - нас не пустили. Четверо полицейских с каменными лицами встали на нашем пути и никакие ссылания на полковника Суна, на сыскное отделение и на еще пяток важных фамилий не помогали. - Должно, уже казнили, - сказал я, - или казнят прямо сейчас. Довон озабоченно качнул головой. Мои ноги уже замерзали, хоть я и был в валенках с калошами, а уж кореец-то в своем полушубочке на рыбьем меху, кутавший нос в шарф, и подавно должен был уже окоченеть. Так что я потащил его в китайскую забегаловку, примеченную еще по дороге, где спросил себе горячего супу. Довон также взял себе супу - и едва взялся за ложку, как застыл, будто парализованный, уставясь куда-то в угол. Обернувшись вслед его взгляду, я увидел сгорбившегося за столиком лохматого субъекта, в котором тотчас же узнал Флавинского. Тот хлебал лапшу, шумно, неряшливо, хлюпая и чавкая, и китайцы за соседним столом поглядывали на него с явным одобрением. - Травин! - крикнул он, как и все нервенные люди сразу почувствовав на себе внимательный взгляд. Схватил миску и в одно мгновение, словно перелетев на полах своей облезлой меховой дохи, оказался за нашим столом. Довон заметно напрягся, хотя изо всех сил старался не показывать свою брезгливую опаску. Художник же спросил китайской водки, разлил ее в медные стопки и одним взмахом опрокинул одну в себя. - Женитесь, Травин, - изрек он, икнув. Взглянул на меня, проверяя, как подействует его заявление, и, не удовлетворившись, продолжил: - Женитесь поскорее. Пока всех стоящих баб не разобрали китайцы. Я не отвечал ничего, а уж Довон-то и подавно попытался стать невидимкой. - Я так и думал, что приедете именно вы, - громким шепотом заговорил Флавинский, наклоняясь ко мне. Великого труда мне стоило не отшатнуться от смрада гнилых зубов и китайских приправ, исходящих из его рта. - Напрасно я думал переждать и потихоньку уехать - вы цепче кондуктора в трамвае. Вы ведь уже все знаете? - Знаю, - соврал я, не моргнув и глазом. - Но знаю и то, что вы знаете больше меня. Флавинский кивнул, повесив тяжелую лохматую голову. Потом поднял на меня мутные осоловелые глаза. - Лю Шань давно уж приглашал меня написать его портрет, - сказал он. Лю Шанем, вспомнил я, звали местного полицейского пристава. Флавинский пустился описывать то, как позировал ему надутый важностью китаец. В доказательство художник вытащил засаленный альбомчик для набросков и, пролистав, открыл беглый карандашный рисунок, изображавший толстощекого круглого азиата, похожего на ярмарочную куклу. - Я не умею рисовать кукол, - выплюнул Флавинский с презрением. - Начал расспрашивать Лю Шаня о том-о сем, чтоб хоть какой-то мимики добиться. Он и стал рассказывать, что в его участке сидят сейчас самые прославленные бандиты. Увлекся, глаза ожили, и у меня дело пошло, - Флавинский открыл следующий набросок, уже гораздо более живой. Довон, которому тоже показали рисунок, только проворчал что-то себе под нос. - Закончил я подготовительные наброски, решил сделать перерыв, Лю Шань водки и закуски велел, пьем с ним, едим, беседы беседуем, - продолжал Флавинский. - Он мне все про бандитов тех рассказывает. Я и подумал, что жанровые сценки сейчас идут хорошо, а уж если написать самого Лю Шаня вместе с его пленниками, можно и вовсе неплохо заработать. Сказал ему - он так и взвился. Гавкнул помощнику какое-то приказание, а мне говорит, что сейчас представит заключенных в самом лучшем для запечатления виде. Флавинский подвинул к нам с Довоном стопки и я сделал вид, что отпил немного, на самом деле лишь омочив губы. - Через короткое время, - Флавинский осушил еще одну стопочку и продолжил рассказ, - входит его помощник и докладывает, дескать, все готово, господин. Вышли мы с Лю Шанем во двор - а его молодцы этих двоих бандитов успели вывести, на колени поставить и привязать руки к палкам-перекладинам на манер распятия, да еще шею рогатками подперли. Это на Рождество-то, - без всякого осуждения покачал головой Флавинский. - Двое их было, да. Один плотный такой, весельчак вроде, но с таким весельчаком я бы с полным кошельком встретиться не хотел. - Флавинский открыл альбом на новой страничке, содержащей набросок - круглое улыбающееся лицо с глазками-щелочками и волосами на манер медвежьего меха. Довон, лишь взглянув на набросок, широко улыбнулся. - Это Юн Тхэгу, прозванный Чокнутым, - сказал он мне, теперь уж начисто иньорируя Флавинского. Тот сердито глянул на корейца. - Чего там ваш Ёсицуне хочет? А впрочем, к черту Ёсицуне, - выбранился он. - Принялся я рисовать. Лю Шань скоро в дом ушел, а меня разобрало. Верите, Травин, что-то даже вроде вдохновения проснулось, давно со мной такого не случалось, очень давно, уже не вспомню когда последний раз было. Тот толстый, как Лю Шань ушел, принялся что-то выкрикивать, голос у него был как у ярмарочного петрушки, злой и веселый. Выкрикивает, я не очень понимаю, только и понимаю, что ругает второго и про палец отрезанный что-то. Я заметил, как насторожился Довон, когда я ему коротко перевел про палец. Флавинский между тем перелистнул альбом на следующую страничку, с которой на нас глянуло лицо, которое я, верно, уж никогда не позабуду. Никаких особенных примет я бы не смог бы назвать - четко очерченное лицо, упрямая челюсть, прямой нос, для азиата довольно большие глаза, тонкие аккуратные усики над верхней губой. Ничего особенного, но вот общее выражение было запоминающимся, и я впервые подумал, что Флавинский очень способный художник - на его рисунке, как бы глупо это не звучало, из человека совершенно явственно проглядывал зверь. Из обычных же особенных примет, которые могут быть включены в словесный портрет, были лишь два шрама в форме полумесяцев - на левом виске, окружающий глаз, и на щеке, заходящий на челюсть. Такие шрамы нельзя получить случайно, в драке или стычке, подумалось мне. Такие шрамы оставляют преднамеренно, вдумчиво - и тогда, когда объект не может помешать. - А это - Пак Чханъи, - бесстрастно бросил Довон. - Мороз был хоть и слабее сегодняшнего, но не намного, - продолжал Флавинский. - Время шло, я уже несколько раз бегал в дом выпить горячей воды и отогреть руки. Дважды я поил привязанных - вернее, того, который молчал. Крикуна мне поить не хотелось. На волосах, на губах, бровях и ресницах привязанных застывал иней, я торопился зарисовать эти лица, стынущие на лютом морозе. Уже начинало смеркаться, когда к участку подъехал рикша, и из его возка вышла женщина в элегантной шубке. Прошла мимо меня, даже не взглянув, да и я не особенно смотрел. Потом я услышал хлопок двери - посетительница прошла в дом. Я продолжал рисовать и совершенно перестал думать о привязанных как о людях. Торопился занести на бумагу страшный и прекрасный момент прихода Той, что развязывает узлы. Люди ее боятся, но боже мой, как прекрасно смотреть, когда она приходит к кому-то другому, когда ее поступь величественна и неспешна. Флавинский изучающе взглянул на меня, но меня его пафосные переживания сейчас мало волновали. Мне нужно было знать, что было дальше. - Женщина еще была там, в доме, говорила с Лю Шанем, - продолжил Флавинский. - А мне пришлось отойти туда, где и короли обходятся без слуг. Когда же я вернулся, то первое - услышал, что толстый крикун опять начал браниться, хохотать и что-то выкрикивать сорванным уже голосом. А затем увидел, что сторожившие привязанных китайцы поспешно уходят прочь. С очевидной радостью, как мне показалось - да и то, невелико счастье сторожить смертников на таком морозе. - У меня инстинкты как у крысы, как вы знаете, и не было случая, чтобы они меня подводили, - Флавинский улыбнулся мне едва ли не кокетливо. - Так что я-то сразу понял, что готовится что-то пренеприятнейшее. И не ошибся. Стоило стражникам уйти, мне укрыться, а Лю Шаню с неизвестной женщиной выйти из участка, как с улицы послышался звук автомобиля и в эту самую минуту как-то сразу отовсюду повылазили люди. Лю Шань не успел и крикнуть, его закололи как свинью в сельский праздник. А женщина, махнув нападавшим, бросилась к привязанным - вернее, к одному из них, к тому, что со шрамом. Я не видел, что она там делала - верно, освобождала его руки и шею. Даже крикун притих, а потом с новой силой принялся браниться. Видно, отвязанный теперь заключенный отдал наказ своим спасителям, потому что один из них подошел к крикуну, наклонился и что-то проделал с ним. А когда отошел, я увидел, что подбородок и шея крикуна обагрились кровью, будто у него выросла красная борода. И больше уж он не кричал, только ворочал головой, до меня доносились хрипы и стоны. "Что бы ты не делал, а такой женщины у тебя нет. И уж никогда не будет", - крикнул ему освобожденный, видно, собрав все силы. Твердо стоять на ногах он не мог, его поддерживали та самая женщина и один из убивших Лю. Мы с Довоном переглянулись, и в глазах моего корейца я прочел настоящее отчаяние. - Я очень боялся, что мое убежище обнаружат, - Флавинский, видно, сочтя рассказ досказанным, снова взялся за лапшу. - Потому сидел неподвижно все время, пока не удалился звук автомобиля. А потом вылез из проделанного нападавшими пролома в заборе - и давай бог ноги!