Белая луна над синей палаткой

Признаюсь, я был очень зол, когда меня отставили. Я написал злое письмо, я потребовал встречи с Меченым Паком Чханъи, в письме ему рассказав о смерти Марышкина и высказав свое негодование тем, что Меченый так сильно мешает делу, которое сам же мне и доверил. Я не ожидал ответа и того меньше ожидал, что, вернувшись как-то с утренней прогулки, я застану Пака Чханъи в своем кабинете, вольготно рассевшимся за моим столом и поглаживающим пальцем ободок циферблата моих "братьев по оружию". Впервые видел я его живьем, не на плохонькой фотокарточке, напечатанной для объявления о розыске, и не на наброске покойника Флавинского. И, признаюсь, с жадным любопытством рассматривал моего гостя - который сидел в совершенном спокойствии, и, казалось мне, наслаждался этим моим любопытством. Выражение, с каким смотрел он на мои часы, живо напоминало то, как уличный мальчишка смотрит в вечер перед рождеством на яркую витрину большого универсального магазина. И так не вязалось это детское выражение с двумя полукружьями шрамов на его левой щеке, с жестким рисунком скул и всем его видом опасного хищника. Очевидно, сам Меченый отлично сознавал то, какое делает мне впечатление, потому что заговорил он с тем же беззаботным мальчишеским выражением. Он, сказал Меченый, и в мыслях не держал убивать Мартинса-Марышкина - хоть, наверное, следовало бы, ввернул он с ангельскою улыбкой. И еще того меньше, добавил Меченый, хотел он помешать мне, потому что обелить имя Дороты Браницкой являлось также и его желанием. Поразило меня то, как неуловимо менялось при разговоре его лицо, становясь то жестким и зловещим, а то снова озарялось едва ли не детской улыбкой, почти не сообразуясь с тем, о чем он говорил, а порой и прямо противореча. Но на упоминании моей бывшей клиентки - причем в столь ясном виде свидетельствуя, что более ничего Браницкой и ему самому от меня не надо, - это жестокое хищное лицо словно осветилось, и я снова почувствовал бессильную злость оставленного за воротами пса, которого хозяева не берут к себе в теплый дом. Я начал излагать свои недавние соображения о том, что младенцев было двое, о том, что обладали они физическими пороками - перемежая факты собственными своими соображениями (в которые уже и сам не верил) о том, что без непосредственного участия гувернантки невозможна была бы никакая подмена и никакое похищение. И сам я не заметил, что стал пересказывать все, слышанное некогда от Флавинского - о Лилит, пожирающей детей, о том, что женщина такая неспособна на иные чувства, кроме алчности и собственной выгоды, что когда женщина молчит, она думает о злом... Меченый слушал меня с откровенно скучающим видом и наконец прервал. - Мне это безразлично, сяньшен, - хоть титуловал он меня "учителем", но прозвучало это самым издевательским манером. - Она хотела, чтобы имя ее было очищено, и этого было довольно. Снова его будто осветило изнутри - но лишь на мгновение, и тут же лицо стало непроницаемым. Я вспомнил Мишку Подкову - "Нам бежать - вам держать", смазливое цыганское обличье и нож под ребра из-за красивой твари. Все они в подобном одинаковы, подумал я, что наши фартовые, что тутошние хунхузы. Пусть катится к черту, сказал я себе после ухода Меченого. Пусть катится к черту, пусть эта змея его высосет и выплюнет. А я меж тем все же-таки вытяну из этого дела, что смогу. И поможет мне в этом почтеннейший доктор Клингер. *** Доктор отыскался в царстве сладкого дыма, как называют его китайцы, среди бормочущих бессвязно курильщиков, непереносимого мне запаха опия и испарений человеческой нечистой кожи, смрадного дыхания и пота. Я в силу занятий своих не отличаюсь особенной брезгливостью, но в курильне меня неизменно охватывал непонятный ужас, который непросто перебарывать - тут явственнее, чем где-либо еще, видно, как слаба человеческая натура, и того страшнее видеть среди курильщиков людей вполне приличных, волевых и образованных. Клингер полулежал на засаленных подушках, видимо, его полка была в этом притоне из лучших. И мне сразу ясно было, что надолго его не хватит - если прежде немецкая выдержка хоть сколь-нибудь держала доктора в ясном сознании даже и после выкуренных трубок опия, то теперь и она стремительно проседала. Лицо, лоснящееся, одутловатое, утратило все признаки интеллигентности и острого ума, которые прежде явственно проглядывали на нем. И я вытянул его наружу почти силою, спеша воспользоваться его быстро утрачиваемыми знаниями. Кто там знает, вспомнит ли он хоть что-то через месяц, если будет катиться вниз так скоро. Имя мадам Дюваль заставило Клингера расхохотаться - страшно, громко и не сдерживаясь на всю улицу, так что прохожие шарахнулись. - Я никогда не старался ей вредить, Дороте, - сказал он, отсмеявшись. - Сразу смекнул, что все мужчины, что вставали на ее пути, плохо кончали. Вспомните того поляка, или купца Севастьянова. В этом была известная доля приблизительности, но отчего-то я вполне поверил доктору. - Кроме мистера Босвелла, - уточнил я. На лице доктора медленно, переводной картинкой, проявилась полубезумная улыбка. Он оперся о мою руку и неспеша повел меня по улочке в сторону пристани, едва уворачиваясь от редких прохожих и пробегающих мимо рикш. - Жернова господни мелют медленно, но верно, - безмятежным тоном говорил доктор. - Вообразите непреложно уверенного в своем превосходстве, в чистоте человека, красивого, богатого, пламенного сторонника евгеники и того мнения, что если человек рождается уродом, то его родители в том виновны, нечистота их крови. Спортсмен, здоровый образ жизни, просто образец для подражания. Женится на здоровой состоятельной женщине, пусть и не красавице, она его боготворит. Ловок, учтив, любим даже тестем своим, который прочит его в будущем в сенаторы. Клингер выпрямился, бородка его воинственно задралась к проявляющейся в небе луне. - Правда, кузен жены, Генри, оказывается, страдает умственной неполноценностью, но ведь это можно счесть случайностью, не так ли? - доктор подтверждающе закивал и снова оперся о мою руку. - Итак, все обстоит благополучно, у пары рождается сын... - Близнецы, - вставил я. Клингер предостерегающе поднял руку. - Сын, - сказал он. - Чудный мальчик, красотой личика пошел в отца, его называют Вивиан... - доктор обнял меня за плечи и перешел на шепот: - А второго, которого Господь дал на сдачу, никак не называют, ибо вопреки красоте своего личика он возмутительно уродлив, у него на ручках всего по три пальчика. Посему его отвозят в одну бедную русскую семью и оставляют там на воскормление, потому как у матери той семьи тоже в то самое время рождается ребенок. Хлеб, подумал я, мысленно связывая концы с концами, хлеб, который неожиданно полюбила миссис Босвелл и за которым ездит самолично в русскую пекарню. - Но с Вивианом с его лет трех стали происходить странности, и чем далее, тем больше, - продолжал доктор. Мы уже вышли к берегу Сунгари и остановились. Большая река как всегда дышала зловонием тины и гниющих остатков всего того, чем с нею щедро делился город. - Странности... да. Он был словно животное, обладающее лишь самыми базовыми инстинктами и неспособное к высшей нервной деятельности, он не говорил, только мычал или повторял хвостики чужих слов. Он либо находился в состоянии заторможенности, либо же испытывал чрезвычайное возбуждение нервов, кричал, плакал, дрался и царапал свое лицо. Он совершенно не умел играть - только расставлял игрушки в ряд, потом разбрасывал, потом снова расставлял, и так до бесконечности. Он мог долго-долго повторять одно и то же движение, мог, к примеру, крутиться на одном месте, пока не падал в изнеможении. Няни у Босвеллов долго не задерживались. Доктор поднял голову, глаза его уставились на проглядывающую бледную луну. - Кроме Дороты Браницкой, - сказал он. - Она даже пыталась учить маленького Вивиана читать и писать, приносила лото и они складывали его. Однако и она тоже не могла перебороть слабоумия наследника Босвелла, природа тут одерживала верх, и в дальнейшем все должно было стать много хуже. А ведь в воображении мистера евгениста уже жила красивая картинка его безупречной семьи, вывески его жизни и образа мыслей. Бывает так, что картинка будущего настолько пленяет воображение, что ее нарушение полностью уничтожает человека. Знатоки нервных болезней считают это проявлением mania. Так вышло и с Босвеллом. Я слушал доктора, и узнавал в его словах свои догадки, а кое-в чем мысленно дополнял его. - Она ведь ко мне тогда явилась, Браницкая, - говорил Клингер. - Вбежала и чуть не в прихожей стала кричать, что она не может, не может давать малышу яд, что готовится подмена и что нужно заявить в полицию... Доктор позабавленно покачал головой. И я подумал, что человеку, который на службе у Белого барона отправлял на расправу целые семьи, это и впрямь могло показаться забавным. - Она его любила, Вивиана, хотя и ей от него порой доставалось, еще и как доставалось. Ну, я ее убедил, что с мистером Босвеллом шутки плохи, напомнил, как непросто ей было получить и эту работу... вы ведь знаете, что о ней в наших русских кругах рассказывали? Только иностранцы ее и брали, а тут и с ними надо было быть в контрах. И так оно и получилось. Дальнейшее я мог бы дополнить и без Клингера. Дорота Браницкая не была жертвенницей, и спервоначала пыталась стакнуться и с Босвеллом, и со своей совестью. Она хотела просто уйти. Но подозрительный и расчетливый американец, обдумывая дальнейшие свои действия, решил, что слишком опасно оставлять такого свидетеля, как няня. Пусть дети и были близнецами, пусть никто бы не заподозрил подмены - слова няни могли повредить образу безупречного семьянина и достойного члена общества. - И все же, - перебил я Клингера. - Кто именно убил маленького Вивиана? - На этот вопрос я вам не отвечу, - доктор прикрыл глаза. Его уже, видимо, накрывало обычное после долгого курения опия опустошение. - Да и какая разница? Малютка не страдал, вот все, что я могу вам сказать. А Босвелл - вы ведь достанете его, м, Травин? Вы его достанете. Жернова... жернова крутятся... Видя, что он сейчас заснет, я усадил его в тележку случившегося поблизости рикши и оправил домой. Не особенно, впрочем, заботясь о том, чтобы Клингер благополучно туда добрался. Жернова, жернова... Можно, конечно, полить воду на эту мельницу. Я шел и обдумывал услышанное - и злился на себя за то, что ничего не чувствовал. Куда-то делся из меня рычажок, включавший чувства. Я думал о сказанном казненным хунхузом - о маленьком трупе, зарытом на берегу Сунгари. Довон... мне нужен был Довон, чтобы собрать неопровержимые доказательства, чтобы выяснить, кто же именно похитил и убил сына Босвелла. Еще я не мог до конца понять, причем тут Гижицкий - пока не вспомнил о портретах членов семьи, которые тот писал, а еще явственно увидел перчатки, закрывавшие руки маленького сына Босвелла. Мальчики были близнецами - но, видимо, острого памятливого глаза художника, который видел пропавшего Вивиана, видел его руки, американец боялся не менее, чем непризнания его возвращенного сына няней. Mania, сказал доктор Клингер. Не больно он был далек от истины. С Марышкиным же все было и того яснее - прохвост имел хорошее соображение и, поговорив со мною, решил, что бывшего его хозяина неплохо было бы потрясти. Но мистер Босвелл был не из тех, с кем можно было безнаказанно играть в подобные игры. Сам ли он расправился со злосчастным бывшим поручиком или пошел проторенной уже тропкой и поручил это кому-то - было уже не столь важно. ... Довон отозвался довольно скоро - явился прямо ко мне домой одетый по дорожному. - Прошу простить меня господин Травин, но прямо сейчас я не смогу этого сделать, - выслушав мою просьбу найти непосредственных исполнителей убийства сына Босвелла, сказал кореец. - Отбываю на запад. И далее, как компаньону, поведал мне, что Лизавета Севастьянова наняла его, чтобы тайно следовать за Доротой Браницкой. Несколько мгновений я его почти не слышал, переваривая эти сведения - в ушах поднялся неприятный шум. Девица Севастьянова прежде не казалась мне способной на что-то подобное. Да что там - купеческая дочь, вечно бегает по модным магазинам... Старею, подумал я, потерял нюх и чутье; не прочуял, что барышня захочет отомстить за папашу. А то, может, тоже прознала про клад. - ...чтобы защитить ее от возможной опасности, - продолжал между тем Довон; в голосе его я заслышал непривычно мягкую нотку, а в глазах поймал тот же свет, который видел в лице Меченого Пака в нашу с ним встречу, и который крепко запомнил. Вот это было сама неожиданным. Когда Довон ушел, пообещав все же навести какие-то справки, я довольно долго сидел, тупо уставясь на своих "братьев по оружию". Во мне снова поднималась злость, мелкая, стыдная собачья злость. Я ненавидел эту женщину, я уже в открытую ненавидел ее за то, что она будила во мне и других. Змея! Хитрая змея, Лилит - прав, прав был Флавинский, он-то сразу ее раскусил. И Гижицкий. Анджей Гижицкий, которого расстреляли китайцы. И о котором я теперь уж решил разузнать все возможное - вопреки своим правилам не лезть никуда, где пахнет политикой. Потому что не может, думал я, не может такая змея остаться всюду в хороших.