Белая луна над синей палаткой

Они поднялись с земли, когда последние отзвуки копыт впитались в камни и песок. До того нужно было лежать так неподвижно, чтобы и птица, черная птица, клюющая мертвых, могла обмануться. "Если отсюда выходят только мертвецы, превратимся в мертвецов". Таких же, как те, что не шевелятся и не встанут уже. И как тот на сопке, что тоже затих. И птица села, птица выклевывала припасенный кусочек мяса, который достать ей было гораздо проще, чем разрывать плотную человеческую одежду и упругую живую человеческую кожу. Отзвучали, отгремели по земле копыта, - тра-та-тра-та-тра-та, - галопом умчались всадники, оставив бродивших без призора коней. На двух из которых и сели те двое, что лежали будто мертвые. - Отсюда должно быть недалеко, - голос Цзиньлин тих, как шуршание песка. Она подбирает поводья, руки в дорожных перчатках легки. Меченый кивает. - Один переход. Я знаю это место у озера, - говорит он, подъехав к спутнице вплотную. Склоняется к Цзиньлин и выплевывает свистящим злым шепотом: - А Байбак был прав. Я тебе нужен только для того, чтобы найти это место. Та коротко усмехается, в прищуренных светлых глазах вспыхивает острый огонек - подобный тому, как отблескивает на солнце змеиная чешуя. Хочет что-то сказать - и вздрагивает, оглушенная звуком одинокого выстрела. Падает конь под Меченым, падает, увлекая всадника, чья нога застряла в стремени, и валится набок, придавив ногу человека, вдавив ее в песок. - Байбак! - выстанывает Меченый бессильным злым полушепотом. Револьвер, револьвер на бедре больно впивается в тело. Быстро не вытащить. Въехавший на сопку едва заметно кивает, не отводя глаз от атамана. - Цзиньлин поедет со мной, - в голосе его прорывается тщательно задавливаемое торжество. И дальше летят, летят слова, которые услышал Байбак некогда от уруса-художника. Летят, торопятся, мешаются с густым горячим уже воздухом, струйками поднимающимся от песка и камней. - Я знаю об лощине у озера, - выпаливает наконец Байбак, как прежде не сводя с Меченого глаз, но обращаясь к неподвижно застывшей женщине. Даже конь ее словно окаменел. - Я знаю место, а ты знаешь местечко. Он нам не нужен, - дергает он подбородком в сторону Меченого. Тот же упрямо пытается выползти из-под придавившей его конской туши - зная слишком хорошо, что Байбак Хва не бросает слов на ветер. - Он нам не нужен, - помедлив, тихо повторяет Цзиньлин. Лицо ее спокойно как степь, она чуть трогает бока лошади мягкими гутулами и шагом подъезжает ближе. Солнце бьет ей в лицо. - Ты видишь, Чханъи? - голос Байбака торжествующе звенит, срывается, летит к опрокинутой синей небесной миске, отражается от нее и падает, едва не оглушая. - Урус говорил правду! Револьвер вздергивается в руке Байбака, тоже подъехавшего ближе, и Чханъи замирает. - Стоит ли? - с легкой грустью спрашивает Цзиньлинь. На мгновение оглядывается на Чханъи, и тот не успевает разглядеть против солнца ее лица. Когда Цзиньлин снова смотрит на Байбака, лицо ее по-прежнему спокойно. - Не трать пули. Он все равно сдохнет, ему не выбраться, - говорит она, понизив голос; так, будто говорит о чем-то потаенном, сладком, доступном лишь особенно близкому. Глубокий низковатый голос ее, мягкий и ровный, ласкает ухо Байбака. Несколько мгновений Байбак, будто зачарованный, смотрит на нее, шагом съезжая с сопки и подъезжая ближе. Потом словно встряхивается - что-то беспокоит, что-то замечает он звериным чутьем своим. - Занозу не оставляй, дойдет до сердца, - бормочет он старую пословицу и снова поднимает револьвер. - В моей стране плохая примета начинать большое дело со смерти, - голос Цзиньлин чуть надламывается, а рука ее лезет куда-то за пазуху, заставляя Байбака перевести дуло револьвера в ее сторону. - Я хочу выкупить его жизнь, Хва. Холщовый мешочек в ее руке. Солнце пригашает сияние свое, укрытое крохотным облачком, но из мешочка, неуловимо растянутого тонкими пальцами, вырывается сияние, ярче солнечного, и каплями тяжелыми падает на землю. - Это бриллианты Кима Панчжу, - говорит Цзиньлин ясным твердым голосом. - Они твои, соратник, если наше с тобой дело не будет начато со смерти. Тишина звенит, стихает даже ветер, стихает шелест жесткой травы и перешептывание песчинок, глушит тишина Байбака, не может он оторвать взгляда от раскрытого мешочка в руке светлокожей женщины, от ярких брызг, сияющих меж камней. И разбивает эту тишину револьверный выстрел, сбивает Байбака с коня - Меченый, которого оставляет он без внимания, завороженный смертным сиянием камней, стреляет без промаха. Еще, еще раз вздергивается револьвер в его руке, но лишь сухо щелкает, раз, другой; эхом этого щелчка раздается второй выстрел - тише, глуше. Маленький браунинг в руке Цзиньлин чуть заметно дымится, в небо уходит струйка кисловатого запаха пороха. Лицо женщины все так же спокойно, но взгляд мягок. - Встать можешь? - спрашивает она после того, как вдвоем они вытянули ногу Меченого из-под конской туши. Словно не заметила того, что второй и третий раз в ее сторону вздергивался револьвер. Не отвечая, Меченый встает на ноги и, прихрамывая, идет к лежащему навзничь Байбаку. Расстегнув рубаху, достает висящий на груди кожаный кисет и усмехается, вытряхивая на неподвижно лежащее тело с расплывающееся по правому боку кровавым пятном горсть простых серых камешков, видит аккуратную крохотную дырочку над правым глазом. Оборачивается к Цзиньлин, неподвижно, устало сидящей на конской туше, проверяет патроны в барабане револьвера - и прячет его в кобуру.