Под холодным ноябрьским небом

Под холодным ноябрьским небом Я буду ждать тебя.

Ода не знал ничего о своем соулмейте. Кроме аккуратной надписи вдоль запястья не было никаких зацепок. «Приди ко мне в это гиблое место» — гласила она. Сакуноске не мог понять её значения, но тревожное желание поскорее отыскать автора разрывало сердце изнутри. С тех пор, как ему исполнилось шестнадцать, он перестал ощущать эмоции своей родственной души. Первая мысль, которая пришла в голову, — она умерла. Но фраза, выведенная на запястье левой руки, не тускнела и не исчезала. Какая она? Что случилось с ней? Сакуноске нередко размышлял об этом, пытаясь представить себе своего соулмейта. Но выходило неважно. В тихие осенние вечера, когда на улице похолодало настолько, что приходилось держать окна закрытыми, Ода откладывал книгу в сторону и наблюдал за каплями дождя, ударяющимися о прозрачное стекло с резким звуком. Он представлял, как где-то там, может, в тысяче километров, а может, на соседней улице в одиночестве бродит его родственная душа. Совсем одна. Многие говорили, что это должна быть любовь с первого взгляда, особая связь, притягивающая мгновенно, но Сакуноске отчего-то не хотел, чтобы это действительно оказалось так. Он хотел, чтобы у них были общие интересы. Чтобы она любила книги и путешествия. И тогда вместе они могли бы объездить полмира, написать кучу заметок, сделать миллионы набросков. Любовь не должна быть навязанной и нудной. Сакуноске ждал, что его просто полюбят за то, какой он есть. «Я просто почувствовал, как соулмейту страшно, и ноги сами привели к ней. Так мы и встретились…» — рассказывал как-то один из знакомых мафиози. Ода часто вспоминал эту историю и хмурился. А что если его родственной душе тоже страшно, больно, а он даже не подозревает, насколько она нуждается в нём?

Пока страницы моей жизни перелистываются, Я буду ждать тебя.

— Может, она в коме? — задумчиво произнёс Дазай, но словив на себе суровый взгляд друга, предпочёл поправиться. — Просто шучу! Не переживай так сильно, рано или поздно вы встретитесь. Такова судьба, — он пожал плечами, улыбнувшись, чтобы скрыть напряжение, охватившее его неожиданно. — А если нет? — вдруг спросил Одасаку, поставив стакан с водой перед собой.

***

Я так отчаянно хочу хотя бы просто увидеть твое лицо… Приди ко мне в это гиблое место.

Они обязательно встретятся. И тогда Сакуноске покажет ей свои любимые книги в домашней библиотеке и собственные короткие очерки, ещё не ставшие полноценными произведениями. А потом они вместе пойдут в парк; лучше всего — когда зацветёт сакура, но вообще-то мужчина был бы рад любому времени года и погоде, лишь бы найти предназначенного судьбой человека. Но с каждым днём Ода терял всё больше надежды на это. Если бы он только знал, где искать. Надпись с запястья тревожила сильнее, чем прежде, и мужчине порою казалось, что она молит его о помощи. Но никаких знаков свыше или намёков судьбы по-прежнему не поступало. Руку не жгло, не ломило — ничего такого, что могло бы напоминать о соулмейте, только маленькие ровные иероглифы, выведенные чётко и аккуратно. Ода чувствовал необычайное тепло, когда прикасался к ним пальцами: ему становилось спокойней и приятней просто от того, что его родственная душа всё ещё существует где-то в этом мире. И пока она жива, шанс отыскать её никогда не будет равен нулю.

Здесь нет никого, к кому бы я мог побежать, И ничего, что я бы смог сделать… Я нигде, если я здесь Без тебя…

— Эй, я тут выяснил кое-что, — интригующе начал Дазай. — Есть один человек, который подходит под описание твоей ситуации… Ода вздрогнул, дыхание замерло на секунду. Он уже не слышал, что ему говорили дальше, ведь всё было предельно ясно и без этого. — Где? — оживившись, спросил Сакуноске. Угрюмость в мгновение сошла с лица. — Ну, я же только что сказал, — обречённо вздохнул Дазай, с интересом подмечая про себя видимые изменения в собеседнике — в больнице. Ода заметно напрягся: ответ явно ему не понравился, но было ещё слишком рано для тревожных выводов. Осаму долго и внимательно смотрел на него, словно выжидая чего-то, а потом вдруг хитро улыбнулся и назвал адрес и номер палаты.

***

Даже если ты будешь все портить, Я буду ждать тебя.

«Она находится в состоянии комы, » — пронеслись в голове слова лечащего врача. — «Пожалуйста, поговорите с ней. Даже если знаете, что ответа не последует». «Но что я должен сказать?» — Меня пустили сюда потому, что я твой соулмейт. Они надеются, что это поможет тебе проснуться, — как можно мягче произнёс Сакуноске, подходя ближе к кровати. Но собственный голос звучал неприятно и чуждо, казался наигранным и лживым, будто это была всего лишь попытка оправдать себя. «Если не получится — ничего страшного, не ты это придумал…» — наверное, так бы всё выглядело со стороны. Ода тяжело вздохнул, вглядываясь в умиротворённое бледное лицо девушки. Напряжённое молчание скребло душу, вынуждало произнести хоть что-то, пусть даже банальное и нелепое. Но Сакуноске не мог. «Что я должен чувствовать?» Она лежала неподвижно, приборы не показывали никаких изменений. Разве не должно произойти что-то? Смешно было надеяться, будто, как в сказке, спящая красавица вдруг откроет глаза от простого поцелуя. Но подсознательно Ода всё равно ждал хоть каких-нибудь изменений. Теплоту в душе, учащённое сердцебиение, волнение — но напрасно. «Теперь она рядом, но я по-прежнему ничего не могу сделать, » — с досадой подумал Ода, сжав руку в кулак. Приборы противно пищали. Медсёстры, наверное, давно привыкли к ним, но Сакуноске слышал их звуки в несколько раз громче, чем было на самом деле. Голову заполнила пустота, плечи подрагивали от напряжения, и каждый шорох давил на сознание, отчего мужчине хотелось взвыть и покинуть палату. Его родственная душа, единственная в этом мире, должна улыбаться, рассказывать истории из своей жизни, делиться своими чувствами, но всё, что было у Оды — эти приборы, фиксирующие изменения в полуживом организме. Рука медленно, словно не решаясь, потянулась к худым женским пальчикам, неподвижно лежащим на белой простыне, и слабо сжала их, стараясь не причинить вреда. Глаза смотрели в одну точку. Ода по-прежнему не знал, что сказать. Никогда раньше он не думал о том, что навестить человека, лежащего без сознания, окажется гораздо тяжелее, чем найти общий язык с ребёнком. Она была красивой. Светлые, цвета пожелтевшей осенней листвы волосы беспорядочно лежали на подушке вокруг головы крупными кудрями, словно после завивки. Аккуратные черты лица, искажённые маской холодного спокойствия и безмятежности, притягивали к себе чужой взгляд. Врачи ещё в коридоре сообщили Сакуноске, что пациентка находится в состоянии комы довольно долгое время, но мужчина не мог заставить себя поверить в это теперь, когда мог видеть её собственными глазами. Ему казалось, что ещё вчера девушка беззаботно радовалась новому дню, заказывала кофе в уютном кафе, смотрела любимый сериал и ничего не предвещало беды. Если бы только она могла так же внезапно проснуться. Возможно, тогда бы Ода почувствовал теплоту в душе от обычных прикосновений, родного голоса и ласковых рук. Но сейчас — только непонятная хандра и уныние приблизили неутешительные догадки. Сакуноске поднёс её руку к своей щеке, но та по-прежнему оставалась холодна, не перенимая его тепло. И тогда Ода опустил взгляд, но неожиданно, сам того не осознавая, остановил его на женском запястье. «Жду тебя вчера, » — глаза расширились от внезапного осознания. Он осторожно вернул чужую ладошку на кровать. Сердце неприятно кольнуло. — Прости, что потревожил, — коротко произнёс Сакуноске и направился к выходу из палаты. Он тихо закрыл за собой дверь и обернулся, почувствовав на себе взгляд врача, наполненный надеждой и верой в чудо. Которое не случится сегодня. В коридоре у большого окна сидело три человека — родственники. Двое из них — мать и отец, а третья, видимо, была младшей сестрой. Она молча поднялась, забирая у Сакуноске больничный халат, а он думал, как сообщить о своём провале. — Простите, что потревожил, — наконец повторился Ода. Он забрал с сидения своё пальто и направился к выходу. Люди, ждавшие от него чуда, лишь печально смотрели в след. Это была не его родственная душа. И Ода чувствовал свою вину отчего-то. Он шёл по улице, наблюдая, как ветер срывает последние листья с деревьев, и в тот миг ему казалось, будто вслед за ними уносит и его мечты о встрече с одним-единственным человеком, о котором он не знал совершенно ничего. Даже имени. Ода тихо закрыл за собой входную дверь. Дома холодно и неуютно. Свет режет глаза, без него привычнее. Рука непроизвольно потянулась в карман, чтобы сунуть в него ключи, но неожиданно наткнулась на странную бумажку, которую он туда точно в тот день не клал. Это был небольшой листок, напоминающий фотокарточку, но вместо портрета или пейзажа на бледно-голубом фоне оказалась криво нарисована мельница. Как будто рисовал маленький ребёнок. И Сакуноске с облегчением подумал о Сакуре, но вдруг заметил ещё кое-что. «Ты видишь боль, но вместе мы можем сделать что-нибудь прекрасное, » — было написано в самом низу мелким почерком. И он явно не принадлежал никому из знакомых Оде детей. Сакуноске посмотрел листок с другой стороны, но и там подписи не обнаружил. Только коротенькую заметку: «Завтра в парке около вывески с лотереей. У меня черные волосы и ботинки». Ода почувствовал, как вспотели руки, а сердце принялось стучать чаще. «Последнее слово было лишним, » — подумал он, но не заметил и сам, как лёгкая улыбка появилась на лице.

***

Даже если все огни потухнут, Я буду ждать тебя.

Перед глазами туда-сюда сновали чужие лица, в пестроте толпы трудно отыскать нужного человека. Случайно обернувшись, Ода замечает подозрительно знакомую девушку в толпе маленьких детей около большой вывески, усыпанной разноцветными лампочками. Чёрные волосы. Она неотрывно смотрит на буквы и цифры, и Сакуноске видит, как её губы шевелятся — что-то говорит. На ногах старые чёрные туфли. А нужно ли было ему это, чтобы узнать в ней своего соулмейта? — Я здесь, — громко оповестил мужчина. Но девушка даже не повернулась. Она наблюдала за миром вокруг. Её тихий голос звучал в сотню раз громче музыки и разговоров. Так уж выходило. Ей очень хотелось засмеяться, как смеются дети вокруг, но вместо этого в очередной раз она говорила: «Я жду здесь своего соулмейта». Девушка монотонно выговаривала эти слова, и Ода чувствовал, как бегут мурашки по коже, несмотря на тёплую одежду. — Ну, пойдём? — он протягивает ей руку, но девушка резко оборачивается, вздрагивает и качает головой. Ода смял край своего пальто: неприятные мысли мигом охватили голову. Но уже в следующий миг он видит, как девушка указывает на большую светящуюся карусель. — Это детская карусель, — уточнил он. Девушка покачала головой и снова указала в рукой в том же направлении и странным, непонятным взглядом одарила своего спутника. — Ну, хорошо, — сдался он наконец. — Фуджинума Чихиро. Её ровный, не слишком высокий голос успокаивал. В нём трудно было разобрать хоть какие-нибудь эмоции, и оттого он казался слегка пренебрежительным, усталым и безразличным одновременно. Интонация почти не менялась, девушка говорила медленно и четко, с придыханием произнося некоторые звуки, что придавало речи некую отстранённость. Ода неожиданно понял, что забыл даже спросить её имя. — Ода Сакуноске, — в ответ представился мужчина. — На самом деле я хотела проверить тебя и надеть красные туфли, но передумала. — Почему? — Вдруг мы никогда не нашли бы друг друга из-за такой глупости. — На самом деле я нашёл тебя не по ботинкам, — по-доброму усмехнулся Ода. Обняв себя руками, она молча уставилась в пол, усердно разглядывая камешки асфальта, потому что вдруг почувствовала себя не в своей тарелке посреди незнакомых людей. Ода молчал, рассматривая её, стараясь запомнить всё до мельчайших подробностей. В итоге Чихиро оказалась именно такой, какой он себе её не представлял. Но так отчаянно хотел сделать это. Судьба — хитрая штука. Сначала маленькими горсточками отбирала надежду, а потом резко вернула её вдвойне. Совсем рядом послышалась скрипка. Ода интуитивно повернул голову. Молодой парень в легкой куртке болотного цвета, разложив на скамейке вещи, держал в руках музыкальный инструмент. Он выглядел усталым и немного потрёпанным, но ноты, выскальзывающие из-под смычка звучали совсем иначе: оживлённо, празднично и громко. Сакуноске слегка отвлёкся на них, но вдруг заметил, что Чихиро остановилась. — Что-то не так? — спросил Ода. — Он фальшивит. Невозможно слушать, — сердито произнесла Фуджинума, спрятав руки в карманы и уткнувшись носом в тёплый шарф. — Не умеешь правильно играть — сиди и репетируй дома, — пробурчала она тихо. — Не придирайся, — возразил Ода, вздохнув. — Уши болят, — фыркнула девушка, резко двинувшись с места и ускорив шаг. «Совсем не мило, » — подумал Сакуноске, обречённо вдохнув. Он уже множество раз проходил этот этап, когда впервые знакомился с детьми. Слишком знакомое поведение. Ожидал ли мужчина этого? Его соулмейт могла быть кем угодно, но из множества комбинаций разных качеств и особенностей сложился один единственный портрет. Так они добрались до карусели. Ещё несколько минут Чихиро просто стояла возле неё и, высоко подняв голову, внимательно разглядывала светящиеся фигуры разнообразных животных, сказочных существ. Глаза её восхищённо блестели, отражая свет разноцветных огней. — Выбирай любую, пока ещё свободно, — поторопил её Ода, увидев, что к месту подтягивается народ. — Я знаю. По ступенькам Фуджинума поднялась наверх и принялась рассматривать вблизи причудливые сидения. Одним из них оказалась фигура серебристого единорога с белоснежной гривой, другое напомнило Чихиро персонажа из старого мультика — величественный лев с пышной гривой и диадемой, закреплённой на макушке между ушей. В итоге она забралась на розового коня. Обеими руками обхватив его шею, Чихиро прижалась к нему, словно к живому и прикрыла глаза. У Оды закружилась голова, хотя он стоял на земле и только наблюдал за вращающейся каруселью.

***

Я так отчаянно звал тебя… Приди ко мне в это гиблое место.

— Фортепиано? — удивился Ода. — Ты играешь? Сакуноске впервые оказался у неё дома. В её комнате. Такого беспорядка он не видел давно: разбросанные на столе карандаши, ручки и альбомы, стоящие друг на дружке пустые кружки и куча вещей, лежащая на краю кровати — лишь немногое из того, что Ода успел заметить. Музыкальный инструмент не стал исключением. На его крышке были сложены в несколько стопок книги, сбоку — втиснут горшок с полузасохшим цветком, к тому же, весь он покрылся толстым слоем пыли, как будто к нему давным-давно никто не подходил. — Моя старшая сестра играла, — коротко ответила Чихиро, даже не обернувшись. — Врешь, — тут же подметил Сакуноске. — Под цветком лежит тетрадь с нотами, подписанная твоим именем. — Вот же, — фыркнула Фуджинума. — Ненавижу. Я бросила три года назад. — Почему? — настойчиво продолжил расспросы Ода. — Всё равно ничего не получается, — не долго думая, честно призналась девушка. В её голосе промелькнуло что-то похожее на тоску. Она хотела закончить пустые объяснения, но вдруг поняла, что не может больше молчать. Чихиро никогда не рассказывала об этом никому, прикрываясь обычным «мне не нравится музыка», но сдерживаться больше не было сил. — Я видела, как других хвалили в школе за то, что они умеют вкладывать свои чувства в музыку. Я же просто «правильно играла». Её взгляд потускнел, руки задрожали, но Фуджинума всё ещё стояла к соулмейту спиной. — Это называется талантом, наверное, — ответил Ода, прежде чем осознал, насколько обидно это могло прозвучать. — Раньше у меня получалось, — вместо того, чтобы рассердиться, добавила Чихиро, — пока мне не исполнилось тринадцать лет. «Тринадцать лет, » — эхом прозвучал её голос в голове Сакуноске. Когда ей было тринадцать, ему было… шестнадцать. — Ты эспер? — внезапно спросил он. Чихиро долго молчала, но все же неохотно кивнула. — Но ты чудной какой-то. На тебе моя способность работает неправильно, — пожала плечами она. — Я так боялась, что из-за этого мы не найдём друг друга. Фуджинума произнесла последнюю фразу совсем тихо, словно боясь, что её услышат, но Сакуноске прекрасно всё понял. Он очень хорошо знал это чувство. — Я тоже, — признался Ода. — Твои чувства доходили до меня на протяжении всего нескольких лет. Потом всё исчезло. Словно тебя вдруг резко не стало, — он сглотнул. Одна мысль о том, что его родственной души не существует в этом мире, приводила его в состояние тихой подавленности и уныния до тех пор, пока Сакуноске собственными глазами не увидел её живой и здоровой. — В тринадцать у меня впервые появилась способность, — Чихиро лишь подтвердила его догадки. — Ты не можешь не использовать её на мне? — с надеждой спросил Ода, осознавая, как глупо выглядит со стороны. Фуджинума предсказуемо покачала головой. Страх нахлынул на неё с новой силой. Мрачные воспоминания из прошлого и недавние переживания мешали поделиться своими настоящими чувствами, которые переполняли тело изнутри, но так и не находили выхода наружу. Что если Ода уже заметил? Что если он рассердится? В голове сразу мелькнула картинка произошедшего утром в больнице случая. Родная сестра неожиданно проснулась. Мать, отец и даже медсестра выглядели такими счастливыми и радостными. Чихиро — единственная, кто не вписывался в эту картину. Её лицо не изменилось. Как будто ничего не случилось. Молча наблюдая из угла комнаты, она смотрела, как улыбаются другие, словно в кино. «Как ты можешь просто сидеть с опущенной головой, когда Кё пришла в себя и скоро пойдет на поправку?» — недовольно произнесла мать, с укором глядя на Чихиро. Что если Ода тоже не поймёт? Но Фуджинума устала. Так давно она ничего не рассказывала, оставшись наедине с проблемой, мешающей жить. — «Дон Кихот» — название моей способности, — неуверенно начала она. — В идеале она должна забирать все отрицательные эмоции у людей, которых я коснусь. За свою жизнь я использовала её непроизвольно, совершенно не контролируя. Каждый раз плохие мысли, тревога и страхи рядом находящегося человека переходили ко мне. Со временем их становилось лишь больше. Никакой сосуд не может наполняться бесконечно. И тогда, исказившись, «Дон Кихот» стёрла мои собственные эмоции. Всё встало на свои места. — Ты совсем ничего не чувствуешь? — удивительно спокойно уточнил Ода. — Не совсем так, — отозвалась Чихиро. — Отобранные у других людей отрицательные эмоции липнут ко мне, как мухи на клейкую ленту. И так как они не принадлежали мне изначально, «Дон Кихот» не может стереть их. Сакуноске молчал, что-то обдумывая. Он по-прежнему смотрел на тетрадь для нот, пальцами вытирая с неё пыль. — Но… — вдруг продолжила Фуджинума, почувствовав себя гораздо менее скованно. — Когда я впервые встретила тебя… почувствовала радость. А до этого был страх, что это никогда не произойдёт. А сейчас я чувствую себя… счастливой. И правда. Ода и сам ощутил непривычные, давно забытые ощущения, пропавшие так давно и, казалось, безвозвратно. Их связь всё ещё не восстановилась, но больше не казалась чем-то не существующим. Следы от неё оставались в сердце, но едва заметные, будто на морском берегу, где их тут же смывает волной с мягкой белой пенкой. Неожиданно Чихиро почувствовала, как на её плечи легли большие тёплые ладони. Она повернула голову и почувствовала на себе мягкий и заботливый взгляд. — Я знаю человека, который может помочь. «Ты уже помог мне, » — подумала Чихиро, мягко улыбнувшись. Так странно было снова чувствовать радость, от которой даже ноги не стояли долго на месте: хотелось подпрыгивать, танцевать, хотя она и не умела толком ничего, кроме движений из утренней зарядки под музыку. С Одой было так легко и свободно общаться. Как будто они давно стали друзьями, а теперь просто встретились после долгой разлуки. Ему хотелось рассказать всё. Сакуноске выглядел спокойным и не слишком разговорчивым, но Чихиро было достаточно просто увидеть его.

***

Меня никто не видит, Никто, кроме тебя.

Два шага навсегда закроют путь назад. Но если это единственный шанс ощутить мир вокруг таким, какой он на самом деле есть, то сожаления и неизвестность — не слишком большая цена. Далеко внизу шумели машины. Постепенно темнело, воздух остывал. В домах зажигались огни, магазины пестрили вывесками. «Я ужасна».  Рука хватается за перила. Ноги подталкивают тело через ограждение. «Когда я рядом с ним, мои чувства просыпаются». Пошатываясь, она идёт к краю. Ветер треплет тёмные волосы. «Но я хочу почувствовать этот мир полностью сама». Чихиро не хотела думать, что будет с её соулмейтом, когда эгоистичное желание исполнится. Он должен понять, раз она не может. «Страшно». Она смотрит вниз, голова начинает кружиться и дрожь сковывает тело. Действительно ли всё получится? Собственные суждения кажутся обманом. «Нет, не хочу!» — вдруг бьёт в голову простая мысль. Фуджинума, будто опомнившись от навязчивых галлюцинаций, быстро делает шаг назад, но неожиданно чувствует, как правая нога соскальзывает по влажной после дождя крыше вниз. Руки рефлекторно пытаются ухватиться хоть за что-нибудь, но так и не дотягиваются до перил. Дыхание замирает. Хочется кричать. — Прости! — срывается с губ. Вдруг чья-то рука с силой хватает за предплечье и тянет в сторону. Ограждение ломается под тяжестью и падает вниз. Чихиро чувствует под ногами опору и утыкается лицом в чужое пальто. Приятный знакомый запах. — У меня вся жизнь пронеслась перед глазами, — вдруг сказала Чихиро. Она подняла голову, и Ода наконец увидел, как по её щекам стекают слёзы. Встретившись с его взглядом, Фуджинума заплакала лишь сильнее, крепко прижавшись к Сакуноске. Сердце сжималось от боли. Ода впервые за долгое время был благодарен судьбе за свою способность. Если бы только он опоздал на секунду… И если бы его связь с Чихиро внезапно полностью не восстановилась… — Вот и хорошо, — вздохнул Сакуноске, поглаживая своего человека по голове. — Но в следующий раз мы просто пойдём к Дазаю.

Так возьми меня за руку И мы заполним все пробелы, ведь мы были Предназначены друг для друга судьбой.