Превосходное чувство времени

В последние полгода это случается каждую ночь. В три часа пополуночи. Как и всегда. Их личный маленький конец света. Сейчас два сорок девять по Нью-Йорку. Кеннет молча сидит, отсчитывая секунды до начала конца света и удары чужого пульса. Гэвина не нужно будет будить. Он проснется сам. Гэвин обладал потрясающим чувством времени и не нуждался в часах. На Гэвиново чувство времени ориентировалась добрая половина его коллег. Как-то один из детективов пошутил, что по Риду можно определить, когда настанет конец света, и Кеннету, бездушному андроиду, не способному испытывать эмоции, впервые захотелось затолкать неосторожно брошенные, пусть и сказанные не со зла, слова обратно в чужую глотку. Впрочем, и сам Кеннет тоже ориентируется на Ридово превосходное чувство времени. Пульс – 69 ударов в минуту, верхняя граница нормы, удовлетворительного наполнения и напряжения, нарушений ритма не выявлено. Частота дыхательных движений – 12 в минуту, незначительная дыхательная аритмия. Когда Рида на его тридцать пятый день рождения накрыл первый в жизни приступ, никого рядом не оказалось. Ни андроидов, ни коллег, ни врачей. Он остался один в квартире наедине с чудовищем, которое медленно вынимало его мозг через глазницу. Гэвин говорил, что тогда он пытался разбить себе голову об косяк; очнулся на полу, залитый собственной кровью, и первое, что увидел – заляпанный бурым дверной проем. Тогда судьба преподнесла ему неслыханный подарок – он потерял сознание. Подарок оказался первым и последним: последующие атаки Гэвин переживал так же, как трепетные девицы ощущали свою первую влюбленность. Ярко, остро, полно, и чувствуя все до последней капельки. Тогда, по признанию детектива, он впервые понял Хэнка с его мыслями о суициде. В смысле, когда пуля в висок кажется желанным выходом и спасением. Кеннет завел обыкновение прятать табельное оружие напарника перед сном. Ночь превратилась в бесконечную, изматывающую битву за выживание. Биохимический профиль на час тридцать две: уровень гистамина – повышен. Уровень серотонина – верхняя граница нормы. Гэвин боялся ложиться спать. Последний кластер сильно затянулся. Кеннет заставлял его принимать лекарства, оберегал, словно хрустального, рискуя спровоцировать вспышку агрессии, отбирал сигареты… а ночью, дождавшись, лежал рядом на кровати, обхватив руками чужое тело, зажимал Гэвину рот и тихо шептал в ухо слова утешения, не в состоянии ничем больше помочь, пока Рид срывал голос и пачкал постельное белье кровью вперемешку со слезами. Андроиды сильнее людей, но когда тебе так больно, что ты хочешь сдохнуть, можно и арматуру узлом завязать – обычно Гэвин извивается и рвется так, что Кеннет и кровать ходят ходуном. Гэвин плакал навзрыд после окончания пытки. Отчаянно и искренне, словно маленький ребенок, заливал слезами подставленное плечо. Все, что оставалось андроиду – путаться пальцами чужих волосах, обнимать крепче и продолжать шептать бессмысленные утешения. Как-то во время особо тяжелого приступа Гэвин в пелене багрового беспамятства проверещал, что Кеннет никогда не поймет, что такое боль. Да, Кеннет не понимал и вряд ли поймет. Он не знал и не знает, что такое боль. Он не знал, каково это, когда весь ебаный ад уместился в твоей голове и пытается вырваться. Каково это, когда твой череп пилит мироздание – осторожно, с садистской медлительностью: последний приступ длился рекордных три часа. В тот день, переблевавшись и обмочившись, на работу Рид не пошел, весь день провалявшись в кровати. Его трясло так, что он едва мог говорить. Что чувствовал левит, прошедший мимо израненного иудея? Что чувствовал Коннор, когда молча прошел мимо раненого полицейского на крыше небоскреба, убил андроида в доме Камски? Кеннет, который не смог пройти мимо страданий кожаного мешка, в глубине души знал, что Гэвин не прав. Знал, что он понимает. Знал, что он знает. Необязательно что-либо переживать самому, чтобы понять страдания ближнего, ведь так? Два пятьдесят пять. Кеннет поднял голову к широкому, во всю стену, окну. Гэвин никогда не занавешивал окна, что не странно – светобоязнь не характерна для кластерных болей. Биоэлектрическая активность мозга: обрыв дельта-ритма. Переход в стадию быстрого сна, модуляция бета-ритма. Черная громада Детройта раскинулась внизу, слепо мигая огнями. Их блеск резко контрастировал с огромным уродливым глазом луны, низко желтевшим над горизонтом. Многоглазое чудовище пыталось заглянуть в крохотный скворечник, чтобы взглянуть на смешного страдающего человека, но каждый раз, осторожно нащупав цель, отшатывалось, натыкаясь на прямой, немигающий взгляд сторожевого андроида. Он, как пес – может лишь скулить, облизывать чужие руки и всегда быть рядом. В голову пришла неуместная аналогия, приведенная Ридом. Что-то про собаку, Пилата и головную боль. Тогда детектив коротко заржал, сказав, что их с прокуратором роднит только геморрой в мозгах. Теплое запястье в мягкой хватке андроида даже не шевельнулось, когда Гэвин открыл глаза. - Два часа пятьдесят восемь минут, детектив. Гэвин сухо сглотнул. Андроид склонился над ним, всматриваясь в воплощенную обреченность. Наверное, так открывали глаза преступники в свое последнее утро перед казнью. - Я не хочу. Бесполезные утешения, которые можно засунуть себе в задницу. Кеннет молча ложится рядом, вплотную прижимаясь и просовывая руку под голову Риду. - Не уходи. Все, что мог сделать робот, который не чувствовал боли – крепче обнять слабого человека. - Я никогда не оставлю вас, детектив. Потому что я понимаю. Два пятьдесят девять. Три ноль-ноль.