Гоголь. Мочало

Благородный муж помнит: достоинство не в том, что с тобой происходит, а в том, как ты себя ведёшь! Борис Акунин, Григорий Чхартишвили, «Кладбищенские истории»

      Питер, 1… год, пафосный барский дом с лепнинами, каминами и женским трупом       – …Найдена мертвой в собственной гостиной… – перечислял полицейский. – На руке ожог…       Фиксировать информацию секретарь из Третьего отделения не мог, хотя того требовали должностные обязанности. Николая мутило после вчерашних маслят, которые, по заверению слуги Якима: «Хорошие соленые грибочки, без червоточин!», оными не являлись.       Контуры гостиной будто потянули в разные стороны, как малые ребята тащат на себя углы простыни, мешая матери заправлять кровать. Гоголь потряс головой – лучше не стало. «Надо было активированного угля принять», – подумал он.       – Симпатичный на покойной халатик: с перламутровыми пуговицами, – присмотрелся полицейский. – Жене такой куплю. Это не пиши, – спохватился он.       Впрочем, секретарю было не до халатиков. Подлые маслята провоцировали путаницу в мыслях и боль в желчном пузыре.       – А остальное вы записали, Николай Василич? – осведомился начальник и, узрев чистый лист бумаги, укорил: – Что ж вы по жизни тормозите, как карета с квадратными колесами?       Гоголь только принялся марать бумагу, сосредоточившись на буквах, как в гостиную зашел мужчина в очках с синими стеклами, словно отобрал их у Григория Лепса, в модном пальто и с тростью, которая наверняка была с секретом – может, кинжал оттуда вылетал или узкая склянка с водкой выезжала.       Начальник тотчас залебезил перед незнакомцем (Николаю показалось, что тот похож на одного актера, но секретарь не был уверен).       – Не раскрыли еще, господин Ковлейский? – насмешливо вопросил мужчина.       – Никак нет-с, Яков Петрович, – извинился полицейский. – Халатик… тьфу, ты! Барыня найдена мертвой в собственной…       И тут проклятые грибочки дали жару! Николаем овладели масштабные глюки: ему слышались и виделись пьяные вопли большого людского сборища, музыка, стуканье стаканов, сковородка. Затем пронзительный женский крик и глухой удар о пол.       Последний принадлежал Гоголю – он грохнулся со стула. «Убью Якима…», – мысленно простонал он, ненавидя даже слово «грибы», не то, что их вид и вкус.       – Это что, у вас, припадочный? – спросил Яков Петрович.       – Бог с вами! Просто он… Он… – мямлил Ковлейский, считавший секретаря именно психом, но перед известным следователем Гуро надлежало выставить даже мелкого сотрудника относительно адекватным.       – Грибы виноваты… – пояснил Николай, поднимаясь с пола.       – Ну хоть не конопля, – хмыкнул Гуро. – Короче, эта барыня собралась замуж за барина – логично, правда? – а на примерку свадебного платья сегодня утром не пришла. Потому что умерла. Все сходится.       – Ну да. Найдена мертвой… – завел свою волынку Ковлейский.       Тем временем Гоголь обнаружил, что он, охваченный галлюцинациями, накалякал несколько слов: «жареная картошка», «пой «Угонщицу!» и «будильник».       – Нет, не так все было, – прошептал секретарь.       – Не лезьте, Николай Василич, – шикнул на него начальник.       – А может, он дело говорит, – Яков Петрович прочел слова, написанные Гоголем. – Загадка, выходит, головоломка… Что значит, к примеру, «пой «Угонщицу!», господин Ковлейский?       – На девичниках эту песню поют, – припомнил рассказы жены полицейский.       – А где вчера была барыня?       – На девичнике!       – Там она картошку жарила, хвалясь, что стряпать умеет, и о сковороду обожглась, – несмело произнес Николай. – Отсюда и ожог на руке.       Гуро внимательно на него посмотрел, однако ничего не сказал, посчитав, что все-таки припадочный и все-таки конопля.       – Картина складывается иная, как думалось ранее: барыня гуляла на девичнике, демонстрировала умение готовить, получила ожог и… Причем здесь будильник, а? – снова вопросил Ковлейского Яков Петрович.       Полицейский, растерявшись, пожал плечами.       – А при том, что он через пять минут зазвонит.       Ковлейскому были продемонстрированы часы с каминной полки, поставленные на звонок в полдень.       – Она завела будильник, чтобы хотя бы к обеду встать после гулянки, – продолжил следователь. – И барыня не мертвая. Спит она.       В подтверждении слов Якова Петровича невеста издала громкий всхрап и перевернулась со спины на бок.       – Дело раскрыто, все свободны, – торжественно объявил Гуро. – Господин Ковлейский, надо мыслить шире. Гоголь, вам бы гадалкой подрабатывать. А вообще вы молодец. – Подойдя к секретарю поближе, следователь шепнул: – Коноплей поделитесь?       – Да грибы это, грибы! – спешно заверил Николай. – Или вам грибов достать? Мой слуга сможет!       – Я же шучу. Ну что вы? – урезонил Яков Петрович, но глаза его смеялись.       И все же Гоголю стало стыдно. Мало того выставился перед знаменитостью в ужасном свете, так еще предложил наркоманских маслят, нечистый их побери!       Усмехнувшись, Гуро прошелся по гостиной с Ковлейским, обсуждая способности секретаря.       – А вообще, припадочный он, – мстительно сказал полицейский, завидуя Николаю, который помог следователю, а он, начальник, опростоволосился, приняв спавшую девицу за труп. – Ночами по улицам бродит, руки вперед вытянув. А еще…       – Отращивает клыки и кусает петербуржцев за шею, как вампир, – с улыбкой закончил Яков Петрович. – Ладно, это все сказки. Мы же увидели факты. Да, запишите, что это я дело раскрыл, а не вы.       Ковлейский окончательно скис и решил, что купить нужно не халатик жене, а себе штоф водки.