Дорога одного карателя

      Скажи мне о подобной глупости тот же Сасаяма, когда все мы ещё ждали пополнение из зелёных, как трава в марте, новых инспекторов, я бы, наверное, рассмеялся. И смеялся бы так долго, громко и отчаянно, что живот бы начал болеть, а голова кружиться; что Рёити предложил бы мне стакан воды, а Нао попытался бы похлопать по спине, дабы я, наконец, опомнился. Затем, отдышавшись, я покрутил бы пальцем у виска, в который раз убеждаясь, что наш вечно дымящий, как паровоз, «Мицуру-сама» – тот ещё шутник. Впрочем, такое случалось не раз – известный «юморист» был покойничек. Но друг был надёжный, а сыскарь… за ним разве что наше «пижонище» угналось, хотя какое он теперь, к чертям, «пижонище»!       Хорошие были времена! Эх, самому смешно, вспоминаю собственную юность, как старикан какой! Но время, правда, было хорошее. Все мы были уже исполнители, но для меня тогда, сказать по правде, жизнь только начиналась, сверкала и отблёскивала отражениями солнечных зайчиков на зеркальных стенах нашего старого-доброго Бюро, в свою очередь передававшего эти самые солнечные зайчики октябрьским лужам, в которых мы видели отражения пронзительно-голубого неба. Да, по сути, только там мы это самое небо и видели. В некотором роде, это было даже символично, примерно так же каратели видели и саму жизнь – как отражение в грязной октябрьской луже. Но мне нравилось. Наверное. Ведь, если бы не нравилось – ушёл бы в Центр, как тот же Рёити или Амари. Вру. Сам знаю, что вру. Тогда в отделе меня держало уже совершенно другое. Но я забегаю слишком далеко вперёд и, пожалуй, слишком много отвлекаюсь. Я лишь хотел сказать, что тогда, в мои бездумные двадцать четыре, когда мы ждали это самое уже упомянутое мной пополнение нашего непосредственного начальства, мне, действительно, всё нравилось. И работа исполнителя, и атмосфера сыскного дела, коллектив, а главное воздух свободы после чёртовой «белой коробочки», в которую меня запихали в мои цветущие двадцать два неведомо мне за какие заслуги.       Мы с азартом играли в маджонг. Рёити вечно везло, я слегка подмухлёвывал, пока без старика играли, Сасаяма подкалывал всех по очереди, а Яцука непроглядно тупил, так, что его грех было не обставить. Дни тянулись. Я страдал фигнёй, как мог, и наслаждался жизнью. Что для меня того, по существу, означало одно и то же. Третье подразделение во главе с инспектором Ваку пахало, как черти, инспектор Тедзука, то и дело, забирала своих, а я всё оставался не у дел – невзлюбил меня инспектор Симомура за что-то, видать, бестолочью считал. А я и рад был, сидел себе в Бюро да протирал штаны, ожидая, что эта вредная морда ещё отыграется, когда сможет не наблюдать самолично мою улыбающуюся физиономию, а отправлять в самые поганые местечки Токио с новым, молоденьким инспектором. И, как вы, конечно, понимаете, в свете этих событий, обещанное пополнение ждал я без особого энтузиазма.       Ну, да что-то я разговорился – всё «я» да «я», будто всё Бюро на мне сошлось. Не сошлось, конечно. Всё вертелось своим чередом. Симомура раздражал и командовал, Ваку забирал самые сложные дела, я дурачился и бездельничал, будто хотел настрадаться фигнёй на жизнь вперёд, пока ещё было можно, пока фортило. Пытался даже в шутку как-то подкатить к Тездуке – по сей день вспомнить дурно… Получал несерьёзные выволочки и даже думал уговорить Рёити да подать два рапорта, как пополнение придёт – чтоб его во второе, а меня в первое перевели. Он давно хотел, а я вот спинным мозгом чувствовал: от Симомуры бы мне да подальше, ибо подобная лафа долго длиться не может по определению.       В тот самый день, я тоже торчал в отделе, что-то лениво искал по новому Делу. Ну, как искал – делал вид, сами понимаете, кому приятно сидеть часами над работой, которую можно сделать в полчаса – только тому, кто прекрасно понимает, что рабочий день имеет свойство заканчиваться по часам, а если сделать всё быстро – обязательно получишь следующее задание. За окном лило, как из ведра. Ваку снова своих куда-то вывез, и бедолаге Ко пришлось заступать в такую дождяру. Помню, хорошенько я смеялся, когда увидел его впервые – мокрого, как недотопленная кошка. Ну, да снова я не о том.       Вообразите моё удивление, когда шипя открываются двери, и, изящно стряхивая зонт, в отдел входит девушка: белая блузка, черный пиджак, каблуки да бордовое каре, строгая такая, ничего не скажешь, и красивая – я, было, едва челюсть не отвесил.       – Где я могу найти старшего инспектора Симомуру?       – В аналитическом торчит, наверное, чёрт занудный, - слегка потерялся сначала я, а потом, как понёс – лучше б молчал, честное слово, - хотя кто его знает. А вам, барышня, он зачем? Вам именно инспектора подавай? Я вот, например, тоже в Бюро работаю, - ещё и улыбнулся тогда задиристо так, по-хамски слегка. Кто меня за язык тянул – не знаю, не ведаю. Слышал как-то, как Маса-сан к молоденьким девушкам обращался, ну, он-то по-отечески, а я что-то тут возьми да и сам так ляпни. О чём вообще тогда думал, не помню, может, о паразите Рёити, которому накануне неплохо проигрался в маджонг, а, может, о булочках в нашей столовой, но мозг мой явно находился в некоторой прострации и совершенно не функционировал. Иначе, я бы хоть на мгновение, но задумался, что за день такой был, и откуда вообще могла взяться эта самая «барышня» посреди моего отдела.       Смотрю я на неё и думаю: «Ой, дура-ак! До двадцати четырёх лет дожил ты, Кодзуки Рёго, а мозгов, как не было, так и нет!». А девушка эта, растерялась поначалу совсем – глазки так раскрылись, а они, знаете, как шоколад, нет, не шоколад даже – кофе! Вот, когда крепкий-крепкий и настоящий, из зёрен, не из овса. Я его такой один раз в жизни и видел-то, да и снова не в том дело. Я к тому, что замер я, и сам, наверное, глаза вылупил, аки ненормальный, потерялся я в её глазах, век бы так сидел на неё смотрел. А зачем-то нахамил, грубо так, с идиотским таким подкатом, как гопота с неблагополучных районов к школьницам цепляется. «Ты же не хулиган какой районный, Кодзуки Рёго! Ты ж художник, искусствовед, ты ж блогер, чёрт тебя, придурка, дери! Даром, что коэффициент за полторы сотни. Ну, да, ну, всегда в голове ветер был, того не отнять, но одно дело ветер, а другое к такой девушке, да вот так…». Сижу я, за её реакцией наблюдаю, себя корю на чём свет стоит, ибо чем больше на неё смотрю, тем больше понимаю, что нравится мне эта девчонка и что обидеть её мне, вот, совсем не хочется. А она сначала, говорю, растерялась, но на мгновение, а потом взяла, да и зонтиком меня по непутёвой моей головушке, не сильно, символически так, хоть и я от неожиданности аж подпрыгнул. Строго так на меня смотрит, серьёзно, а в глазах неуверенность какая-то плещется, будто побаивается или стесняется, но голос не дрогнул даже.       – Как вы с инспектором разговариваете? – строго, но, знаете, не по-хамски, без вот этой заносчивости, какая в том же Симомуре есть и какая из инструкции между строк так и лезет, без презрения или брезгливости какой, а ведь сразу поняла, что я – латентный. Удостоверение развернула. Ну, я тогда уже улыбнулся да и ответил:       – Извините, Аоянаги-сан, виноват. Патрульный Кодзуки Рёго, второе подразделение. И понял я тогда, что «попал я прочно, в этот круг порочный», уж не помню, кто это сказал, но сказал метко. И пусть Рёити катится подальше со своим переводом и рапортом. Ради такого и десять Симомур стерпишь. Собственно, понял я, дурак, что под началом этой девочки и хочу работать, что оберегать её хочу, защищать, помогать, поддерживать. А она слегка, тонко-тонко уголки губ подняла и сказала: «Кодзуки-кун, значит», и было что-то в её серьёзном, строгом голосе, мягкое, нежное, улыбающееся. Хотя, может, и вру безбожно, и то только мне тогда так показалось.

*****

      Дни бежали, время сыпалось песком сквозь пальцы. Симомура, как я и предполагал, действительно, решил отыграться за всю мою прошлую ленность, безолаберность и разгильдяйство, так что, когда по вечерам я всё-таки садился сыграть с ребятами в маджонг и перекинуться новостями, за игрой я откровенно клевал носом. В таком состоянии, стыдно признаться, как-то раз меня обставил даже Яцука, радовался он тогда, как ребёнок, а Сасаяма ржал, иначе, простите, не скажешь, так громко, что мне хотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Случалось также, что я и вовсе отключался, на минутку откинувшись на спину в жестком кресле в комнате отдыха. И, большое за то спасибо ребятам – они понимали. Меня никто не будил. Наутро я просыпался в том же кресле с ужасно затёкшей шеей, накрытый старым казённым пледом или вовсе чьей-нибудь курткой. Вставал, разминал шею, возвращал куртку посмеивающемуся владельцу, виновато чесал затылок и снова садился за монитор. Наш второй отдел расследовал тогда серию взломов и киберпреступлений, и из-за компьютера я высовывался только для того, чтобы взять в автомате стаканчик безобразного кофе. Не знаю, как я не загнулся. В голове всё кипело, от монитора ужасно болели глаза, а на обеденный перерыв выбраться было просто некогда – не успевал я сделать что-то одно, как мне поручали второе, третье, четвёртое.       Третий отдел меня тогда просто спасал. Амари и Тории вечно подкармливали невзначай, будто бы случайно заглядывая к нам на обеденный. Приносили пасту, иногда даже рамен, который я проглатывал не чувствуя ни вкуса, ни запаха, но ощущая живительное тепло от жидкой горячей пищи. Как я умудрялся не залить ни консоль, ни панель, если честно, я совершенно не представляю. Но даже так, есть приходилось исключительно на ходу, и, видимо, меня снова берегло моё сказочное везение, ибо за удачное покушение на казённую технику наш занудный чёрт с меня точно бы шкуру спустил. Нао всегда заглядывал с ними, поначалу немного ревновал ко мне Тории, потом успокоился; выкладывал последние новости, рассказывал какие-то анекдоты, что я слушал в полуха, и неизменно «забывал» на столе леденец, видимо, на десерт. И я держался.       «Моего инспектора» я почти не видел. Вечно пытался высмотреть её хоть краем глаза, дёргался на каждый стук каблуков по коридору и, то и дело, сталкивался глазами с инспектором Тедзукой. Раз на десятый мне стало даже как-то совестно, а она лишь красноречиво прикрыла глаза и оставила моё поведение без комментариев, за что я был искренне ей признателен. Но наш новый инспектор тем временем, разумеется, не сидела без дела, мне постоянно приходилось искать информацию и по её запросам, высылая ей срочные сводки, приправленные кратким собственным комментарием. Уж не знаю, насколько оный оказывался полезен, но писал я мало и по делу, и, на моё счастье, Симомура об этом в итоге так и не узнал.       Стоит отдать должное, инспектор Аоянаги оказалась не только исключительно порядочной, но и умной, и слишком взрослой для своих лет. Где-то глубоко внутри меня что-то отчаянно сжималось, когда я вспоминал, что этой девочке нет ещё даже двадцати. Хотелось взять её в охапку, посадить рядом с собой на соседний стул, вручить леденец на палочке и какую-нибудь сёдзе-мангу. И это желание мигом растворялось, оставляя после себя ощущение абсолютного абсурда, едва я вспоминал её серьёзный не по годам взгляд, красивый, совершенно не детский голос и ход построения мысли. Уже тогда, едва переступив порог Бюро, она была прирождённым следователем: ответственным, внимательным, схватывающим на лету. Почти не пересекаясь лично, но, тем не менее, постоянно работая неким тандемом, мы немного сближались, если это, конечно, можно было так назвать. Я наблюдал за её рассуждениями и ведением следствия, и уже тогда, зелёной, неопытной малышкой, она казалась мне, как инспектор, гораздо компетентнее того же Симомуры. Потому что работала на совесть, а не на отчёт, при том никогда не вдаваясь в личное, всегда оставаясь исключительно в рамках должностной беспристрастности и объективности. Я начинал восхищаться ей.       Раз, я помню, я снова выскочил за стаканом кофе. Глаза слипались, спать хотелось так, что сам не чувствовал, как ноги переставлял. На ходу тогда едва на Сасаяму не налетел, тот просмеял сначала, потом похлопал по плечу, мол, бывает. Ну, говоря на чистоту, действительно, бывает – в Бюро работа, сами понимаете: ненормированный график и рабочий день, нефиксированный объём нагрузки. То сидим целыми днями за маджонгом или в карты режемся, а то вот так, сами себе зомбарей из древней игрушки напоминаем: «Еда-а, до-ом, мозги-и…». Но снова я не о том. Я ж потом от этого чёртового автомата в отдел возвращаюсь и, было, подумал уже, что-таки задремал как-то ненароком, так как на реальность открывшаяся картина смахивала очень смутно. Ну, вернее, как. Поначалу всё совершенно обычно было, смотрю – в дальнем углу ребята из нашего подразделения переговариваются, видно, что вернулись только что. Я окликнуть хотел, поздороваться, парой слов перекинуться – авось хоть проснусь немного, а они вполголоса меня останавливают, да шутливым жестом намекают на что-то. Я оглянулся, а там девочка наша, Аоянаги-сан, сидя, на стол облокотилась, голову лбом на руки положила, явно на минутку, и, похоже, спит! Ой, не поверите, как мне нашего старого чёрта придушить тогда хотелось! Взять за грудки да трясти, пока весь дух из него, поганца, не вытрясу. Ладно нас, исполнителей, загонять – мы всё-таки на то и исполнители, к тому же, все молодые парни; ладно Ваку, который сам, как чёрт, пашет; но Симомуру, вы меня простите, я таким ни разу не видел, чтоб, вот, сидел и носом клевал; а нашу девчонку новенькую, такую серьёзную, ответственную, смышлёную, чистую загонял! Сон с меня как рукой сняло, как я стакан с кофе в руке не раздавил – не знаю. Стою, как будто меня из ведра холодной водой окатили. Что делать – не представляю, мысли в голове, будто стайка тараканов, копошатся и разбегаются. Не трогать, пускай спит – а если упадёт, повернувшись неудачно? А если кто увидит, обидеть вздумает, она же такая беззащитная сейчас? И репутация, это мне-то плевать, сплю на ходу, где придётся, а она следователь, ещё и новый, зелёный – это ж, как всегда бывает, запомнят не то, как работает, а то, что её, бедную, на рабочем месте выключило. И потом, по себе знаю, если пару часов так проспит, шея болеть будет – хоть волком вой.       Что делать? Парни, вроде, своим заняты, не хихикают даже, но, всё равно, не хорошо при них позволять себе её на руки брать, в комнату отдыха не отнесу. А будить – сердце разрывается, и опять же, поймёт, что заметили – неприятно будет, обидно, стыдно. Вот, и думаю, как бы так разбудить, чтоб не резко, ненавязчиво и чтоб она, проснувшись, сделать вид могла, что не спала, а просто задумалась на минутку, ну, с кем не бывает.       Ну, я, дурак, ничего умнее не нашел, как об стул у собственного монитора запнуться да кофе расплескать. Только вот руку обжёг хорошо, по-настоящему. Не помню уже, сколько я потом с перемотанной рукой ходил, да, не важно. Боль сильная, резкая, заорать хочется жутко, а я держусь, вполголоса, чтоб не напугать. Но она, и правда, проснулась. Быстро так в себя пришла, притворилась, что просто задумалась на минутку. Ну, а дальше что – сама же меня в медблок и потащила. А я иду и думаю, как не зашипеть и не улыбнуться: и больно, и приятно, что её выручить удалось, и что она ко мне так заботливо. А ожог – это всё мелочи, чего мне сделается, зарос, как на собаке.

*****

      Ещё, было дело, когда Гиноза не успел ещё завести свой пресловутый кактус, а Амари дочитать новый томик своего кактусового детектива, начатый где-то в середине октября, наше второе подразделение полным составом выгнали на полевую работу. Мне, признаться, после всего того периода, иногда и вовсе казавшегося чуть ли не одним бесконечным днём, и самому ужасно хотелось глотнуть, наконец, свежего воздуха, хорошенько размять спину и смотреть куда-то дальше экрана перед собственным носом. Я устал настолько, что рябило в глазах, но, смотря правде в глаза, этой намечающейся прогулкой даже я обрадован не был совершенно.       С этими кибервзломщиками мы копались по меркам системы просто непозволительно долго. Да я и сам за всё это время, уж как ни старался со всем отведённым мне чувством юмора относиться к их бесконечным хакер-шуточкам, успел этих ребят просто возненавидеть. Складывалось ощущение, будто мы ловили хвост, скользкий, как у ужа или какой-то ящерицы. Четырежды, пройдя по бесконечно-долгому следу, я наталкивался на мастерски написанный вирус, дважды – чуть не дал ему покопаться в нашей базе… Я старался не думать о том, что будет, если в следующий раз этим паразитам это удастся.       Мы выслеживали их муторно и всем отделом, отмечая малейшие зацепки и цепляясь к таким мелочам, что человек со стороны сказал бы, что мы тут все свихнулись и вместо расследования начинаем высасывать дело из пальца. Я едва не посадил глаза, просиживая у монитора всё больше и больше времени, так бесцеремонно отобранного у драгоценного сна; Аоянаги-сан с парнями обегала, пожалуй, половину Токио, натыкаясь каждый раз, лишь на очень странного рода «юмор»; Симомура обивал пороги. Иногда мне казалось, что это и вовсе единственное, что он умеет делать: разговаривать с начальством и оное начальство из себя строить, но стоит признать, в этот раз он впрягся не мало – я получал доступ к таким сетям, о существовании которых даже инспекторам просто знать не полагается.       Но знаете, если я, порядочно проругавшись, мог и посмеяться, обнаружив на экране целое письмо о том, какой я лох, что купился на такую очевидную подставу, и что таких следов за собой не оставили бы и полные дебилы; то дальше – больше. Поверьте на слово, при всём моём уважении к чувству юмора некоторых сопляков, сигнал с атомной электростанции, хлопушки с уксусом, норовящие разорваться около лица, небольшие взрывчатки, издевательские записки и детсадовские игры в догонялки с парочкой малолетних психов – это ни разу не смешно.       Эти чокнутые мини-гении вымотали нас и выжали, как апельсин в соковыжималке. И, если поначалу это ещё походило на парочку компьютерных ёкаев – да простят меня древние сказки, файлом с которыми когда-то так любезно поделился со мной Мару – которым кроме лёгких денег слишком захотелось пошутить, то после шутки с атомной станцией они перестали казаться нам человечными, точно так же как вы никогда бы не назвали человечной обезьяну с гранатой. У этих проходимцев были самые низменные повадки зарвавшихся подростков, и кто-то из парней – не помню уже кто – однажды назвал их карапузами, старательно сующими пальцы в розетку, а ещё добавил потом, что они будто зачем-то взламывают замки на «ящиках Пандоры» этого мира, а мы несёмся за ними следом, захлопываем эти ящики, почему-то ни разу не задумавшись: зачем они это делают. Я честно задумался, наизнанку вывернул мозги, но так и не пришёл ни к чему иному, кроме обезьяны с гранатой. Чем дальше, тем меньше в их действиях было логики, тем больше было в них хамства, глупости и бессмысленной жестокости. Мы все давно понимали, что вряд ли наткнёмся на оттенки, чище канализационной воды, но вот мне отчаянно хотелось взять их живыми. Хотелось понять, почему они делали это всё и… как.       Когда улик накопилось слишком много, и мы по ниточке распутали этот клубок, нас во главе с самим Симомурой и выгнали заканчивать. В то, что мы доставим кого-то под следствие, никто не верил, а мне хотелось скрутить одного, хоть разбив доминатор об его голову – лишь бы живым. Сивилла умеет спрашивать, только вот доставать информацию из оставшегося от человека фарша пока не научилась.       Мы ехали молча. Парни переглядывались, я тихо шипел, неудачно зацепив что-то по пути перетянутой рукой. Эта история не собиралась заканчиваться ничем хорошим, впрочем, как подавляющее большинство дел, выводящих в дикие районы. А я не мог выбросить из головы тот факт, что Аоянаги-сан ещё ни разу не видела то, что бывает после летального выстрела и, тем более, не стреляла сама. Я беспокоился. Признаться, мне очень хотелось, чтобы так оставалось и впредь.       В первый раз тяжко всем. Были случаи, кто-то впадал в истерику или знакомил окружающих с содержимым собственного желудка. Кто-то из исполнителей предпочитал такое «запить», лично я – вообще не помню, как после первого подобного раза оказался обратно в собственном блоке Бюро. Я опомнился в душе, почти под кипятком пытаясь оттереть от себя это непередаваемо-мерзкое чувство, спину то и дело окатывало мурашками. Я видел расплескавшийся по асфальту мозг в кошмарах ещё неделю.       Наверное, я слишком много думал о нашем новом инспекторе и слишком мало о том, о чём должен был. Если бы я был рассудительнее, некоторых вещей в этот раз возможно было бы избежать.       …Если честно, я не помню, нёсся ли я по этому похожему на лабиринт тёмному зданию, распугивая бродяг, или методично выслеживал жертву, как опытная ищейка. Мои мысли были заняты совершенно не предписанными мне инструкцией вещами, и я едва не cхлопотал по голове какой-то явно не лёгкой деревяшкой от выскочившего где-то за моей спиной пацана. Я увернулся чисто инстинктивно, отпрыгивая и скорее по выработанной привычке наводя доминатор. «405.7». Паренёк развернулся, как ошпаренный, пускаясь улепётывать во тьму. Я только коротко сплюнул, бросаясь следом. Зачем только начал проверять этот чёртов коэффициент? Нужно было сразу выключить тем же доминатором по голове! Кажется, это уже профессиональное, и никакой логикой не лечится…       Я преследовал на звук, в темноте, где едва различал повороты, но внезапно вылетев в достаточно просторную освещённую залу, судя по всему, когда-то цеха, сощурившись от яркого света, не обнаружил там никого.       – Докладывает «ищейка 4». Одного преследовал. Упустил. Восточное крыло, четвёртый этаж.       Отозвался Симомура, дал приказ прочёсывать самому, и тут же отключился. Я мысленно выругался, искать тут этого маленького маньяка одному мне казалось равносильным ловле малька в иле голыми руками. Я оглядел помещение. Оно было пустым и гулким, с ярко горящими, моргающими лампами на потолке. Пахло сыростью, гнилыми досками и ржавчиной. Я подумал, что это шанс покопаться здесь самому, потому что место казалось достаточно обжитым. Где-то на старых, слишком больших, чтобы вытащить их отсюда, станках, висели какие-то тряпки, похожие на подраное старое пальто, и какие-то куртки. В дальнем углу за огромным станком, я обнаружил что-то наподобие импровизированного рабочего стола, с огромным количеством повыдерганных явно впопыхах кабелей. Я хотел было поковыряться здесь ещё, думая, что найденные зацепки могут помочь мне, если не найти этого чёртова прохвоста, то хотя бы что-нибудь понять, когда снова включилась связь.       Спустя полминуты мне уже было совершенно безразлично: возьмём мы их живыми или распылим доминатором по этим скользким полам и чего они там хотели в своих психически-нестабильных душах. Я бежал, как бешеный, понимая, что к Аоянаги-сан я ближайший и мне всё равно не успеть. Потому что прохвостов оказалось три. Потому что один из них минуту назад смеялся, глядя бешеными глазами не в мой доминатор, и заявил, что они поймали инспектора. Потому что она уже слишком давно не выходила на связь…       Я помню, минуты казались мне часами. Восточное крыло, третий этаж. Тускло освещённая лестница с крошащимися ступенями и без перил. Едва освещённые коридоры. Какой-то грохот где-то там впереди…       Буквально влетев в помещение, отдалённо напоминавшее старый цех этажом выше, я едва не растянулся на пороге, поскользнувшись на какой-то луже, позже оказавшейся развороченным трупом. Аоянаги-сан стояла у противоположной стены, уже опустив доминатор и подняв на меня глаза. В тускловатом освещении брызги крови на её руках казались чёрными нефтяными каплями. То, что осталось от второго трупа, я заметил совсем недалеко от неё. Признаюсь, я растерялся. Она смотрела спокойно и уверенно, будто для неё не было чем-то особенным видеть то, как человек на твоих глазах взрывается изнутри, превращаясь к кровавое месиво. В глазах этой совсем ещё маленькой девочки я читал только усталость и суровое смирение взрослого человека с издержками своей профессии. Для неё всё это не было шоком. Она оказалась гораздо сильнее, чем я только мог представить.       Я сам едва ли не подавился вылетевшим на автомате: «Вы порядке?», когда она посмотрела на меня с удивлением.       – Нужно связаться с инспектором Симомурой. Мой коммуникатор вышел из строя, – раздался в пустом помещении её тихий спокойный голос.