«Нет» прошлому!

***

      Усаги сидит рядом со мной — тихая и необыкновенно задумчивая. Кажется, мы смотрели какой-то фильм, но теперь я не совсем уверен в этом: если сейчас спросят основной сюжет — не отвечу. Все мысли бы заняты другими вещами, а в первую очередь моим зайчонком, чьё молчание ужасно пугает.       По чёрному экрану бегут титры, и я тихо откидываюсь на спинку дивана, краем глаза посматривая на Усако. Она сжимает пальчиками край длинной плиссированной юбки и упрямо молчит. Я не знаю, что делать с этим, а потому желаю разобраться со всем поскорее. Выключаю надоедливый телевизор и буквально заставляю Усаги повернуться ко мне, аккуратно сжимая ладонями её хрупкие плечики.       Она выглядит расстроенной. Не помню, неужели мы в самом деле решили посмотреть драму? Кидаю быстрый взор на коробку от диска. Вроде бы даже комедия какая-то… Тогда что же могло так сильно опечалить моего крольчонка, от чего даже фильм не смог поднять ей настроение?       Не успеваю задуматься над этим, как всё внезапно понимаю, и тяжесть ответственности за наше прошлое камнем обрушивается на плечи, заставляя их сгорбиться.       — Уса, — зову я её. — Усако. Посмотри на меня…       Она поднимает голову, и я невольно вздрагиваю от пустого, почти стеклянного взгляда: Усаги смотрит на меня и не видит. Как будто бы затерялась в тысячи тысяч миров, в далёких далях нашей Вселенной, и теперь не придёт, не вернётся ко мне, не одарит своим теплом хотя бы последний раз.       — Уса…       Мой голос обрывается, дрожит, как заячий хвост, и я замолкаю. Руки в нерешительности разжимаются, и я отпускаю плечи Усаги, замирая от страха, что сейчас, именно вот так вот, всё и закончится. Пустота поглощает меня, мои мысли, и я уже почти хороню себя заживо. Без Усаги мне не жить — точно также, как и без воздуха.       Но она снова решает за всех нас, что и как делать — как всегда.       В то время, как я потихоньку превращаюсь почти-в-каменную-статую, Усаги вдруг вздрагивает и с полувсхлипом, полувздохом бросается ко мне, утыкаясь носом в грудь. Я словно просыпаюсь от долгого сна, как бы отмирая, и судорожно сжимаю её в крепких объятьях. Мне всегда будет мало её тепла, что Усаги не скупясь дарит своему противному мальчишке. Я точно также нуждаюсь в ней, как и она во мне — я чувствую это по дрожащему тельцу, что в панике вжимается в меня, по тонким дрожащим пальчикам, по отчаянному шмыганью под ухом. И как я мог только подумать, что всё могло закончится, когда ещё не успело начаться?       — Прости, — выдыхаю я и, перехватив поудобнее, перетягиваю с её части дивана на свою, ко мне в объятьях, как будто хочу спрятать от всего злого мира, что строил нам козни долгие годы.       — Я так люблю тебя, не могу без тебя, — шепчет она, цепляясь пальцами за рубашку. — И ты меня любишь!       — Конечно, зайка, — также тихо говорю я, лихорадочно целуя покрасневшие щеки, слизываю с кожи солоноватые слёзы. — Не смей даже сомневаться в этом. Никогда! Твой образ отчетливо выжжен в моей душе, ты всегда будешь со мной.       — Тогда почему ты отталкиваешь меня?       Усаги резко вскакивает, стоя на коленях между моих ног, и пристально изучает моё лицо. Я не успеваю что-нибудь сказать в ответ, как она вдруг ласково гладит меня по волосам, по щеке, и негромко говорит:       — Ты не один со своей болью. Ты не виноват в том, что… тогда произошло.       — Это происходило не раз, — спешу напомнить. — И не два.       — Целых четыре, да, боже, какой ужас! — притворно восклицает Усаги, но я вижу, как за пеленой слёз вспыхивает самый настоящий огонь: Мессия Света прекрасна в своём гневе, даже сейчас.       И не выдерживаю. Нахальная память подсовывает мне очередные куски воспоминаний, да и то не тех, которые я когда-то хотел поймать в моём слегка расшатанном подсознании. Крепко стискиваю зубы и отворачиваюсь в сторону.       — Но я изменил тебе… Такое не прощается. И я…       Пощёчина слегка отрезвляет меня. С недоумением поднимаю на Усаги взор и невольно восхищаюсь её безмолвной яростью.       — Не смей! — буквально рычит она. — Не смей называть моего Мамо-чана изменником! — глаза Усаги сужаются, превращаясь в маленькие щёлочки, но даже так я вижу, как на дне зрачков бушует лунный огонь — тот самый, что пылает глубоко в её сердце и Серебряном кристалле.       — Тогда кто же он? — горько усмехаюсь я.       — Он лишь жертва обстоятельств, — её гнев резко утихает, как убегает в море огромная волна после того, как обрушила на маленький городок свою ярость. — Никто не может избежать магического гипноза, даже тот, над кем обычный не властен. Я знаю.       Усаги вдруг улыбается, нежно ворошит чёлку и, наклонившись, мягко целует туда, куда залепила мне пощёчину. Я закрываю глаза и позволяю себе насладиться её осторожными ласками. Чувствуя это, Усаги понимает, что я разрешаю ей продолжать, и она начинает развивать свою мысль:       — Врагам нужно было обязательно добраться до меня. А как это сделать, когда меня защищал ты? Конечно же, переманить тебя на свою сторону. Но…       — …обычными способами этого не добиться, потому что я никогда в жизни не предам тебя, — заканчиваю за неё я и, устало приподняв веки, смотрю на своего крольчонка. — Однако это не отменяет моих грехов. Я позволил захватить себя. Я сражался против вас и… чуть не убил тебя. Несколько раз, — совсем тихо шепчу я, и слова катятся по полу, как оцинкованное железо.       Я опускаю те моменты с вынужденными поцелуями — самому даже тошно — потому что и мне, и Усаги больно говорить про это. Хоть и было то лишь сухое прикосновение кожи к коже, от чего внутри пустело лишь ещё стремительней, я никогда не смогу простить себя.       И Усаги это видит и понимает. Как и всегда.       — Единственный грех, что висит на тебе — это сомнение, — её тонкие руки ложатся мне на плечи, и я чувствую мягкие поглаживания Усаги. — Сомнение в себе, в том, что уже ничего не будет, как прежде.       Она замолкает и внимательно смотрит на меня. Нить между нами натягивается, и я почти умираю, слыша это напряжённое звучание тишины.       Усаги улыбается, и у меня внутри всё переворачивается вверх дном.       Нить дрожит, изворачивается, готовая вот-вот лопнуть, но почему-то упрямо пытается сопротивляться неизбежному. Я хочу умереть в объятьях Усаги, лишь надеясь на прощение, однако интуитивно знаю, что это невозможно.       Я даже не дышу. Жду, просто жду. И ответ не оставляет меня томиться так долго.       — Но ведь это не так, — шепчет Усаги мне на ухо, и мир взрывается тысячью красок.       Я практически задыхаюсь от гула голосов, которые, казалось, обрушились на меня, но всё это было неправдой, плодом вымысла, моей больной фантазией. Я задыхаюсь, хотя дышать продолжаю спокойно и ровно: как будто и не было этого дурного напряжения, щекочущего нервы.       — «Проблема этого мира в том, что глупцы и фанатики слишком уверены в себе, а умные люди полны сомнений», — цитирую я Рассела, наконец подавая голос.       Усаги гладит меня по груди и мягко целует.       — Вот видишь. Даже ты сам знаешь правду. Ты умный, сомневаться тебе можно. Но только осторожно.       Улыбка так и не сходит с её лица. Сколько я себя помню — она всегда была такой: открытой и чистой. Любимой. Господи, кто бы только знал, как я люблю её, мою солнечную девочку, мою лунную зайку!       — Ты веришь мне? — вдруг робкого спрашивает Усаги, словно весь её запал куда-то испарился в мгновение ока.       — Верю. Я всегда тебе верил.       Я прижимаюсь своим лбом к её и добродушно усмехаюсь — не выходит у меня пока обычная улыбка: слишком острыми оказались камни от стены, той, последней, что Усаги разрушила между нами. Я её воздвиг, стараясь отгородить любимую от печали и грусти, а она сама, не спрашивая, взяла и разломала своими хрупкими нежными руками.       — А если я скажу, что как-то хотела выдрать Рей волосы, за то, что она смела тогда встречаться с тобой? — ухмыляясь, вдруг спрашивает Усаги, и я на миг замираю.       Неужели моя девочка может быть столь кровожадной — даже по отношению к собственным подругам? Как много нового, оказывается, я не знал про Усаги. Но она всегда была для меня загадкой, которую я любил решать, днями и ночами.       — Неправда, — неуверенно говорю я.       Усаги заливисто смеётся. Нет, это не выглядит злорадством — скорее воспоминание о том, какой она была когда-то раньше.       — Правда-правда! Так что я тоже грешна: у меня ни раз, и не два возникали такие мысли, особенно когда кто-то из девочек оказывался к тебе слишком близко, — добродушно усмехается она, качая головой.       — Даже Ами?       — Ну, я тогда ещё подумала: волосы у неё короче, будет проще выдирать, не так долго.       Я слышу в её голосе нотки раскаяния и прекрасно понимаю, что она стыдится собственных мыслей столетней давности. Однако я прекрасно понимаю её: сам точно такой же ревнивец, который не потерпит ошивание левых парней рядом со своей любимой, никогда.       — Вот видишь, у всех у нас есть грехи, — ободряюще улыбается Усаги и гладит меня по плечам. — А ещё я слабая, — признаётся она, откидывая голову назад и глядя на меня из-под ресниц. — Очень-очень слабая.       Одна её ладонь, пробравшись под рубашку, скользит ниже, на долю секунды замирает на груди, ощущая, как гулко и быстро бьётся моё сердце в клетке из рёбер. Потом Усаги движется дальше, чувственно проводя рукой по кубикам пресса, от чего у меня перехватывает дыхание, кладёт ладонь на область джинс, под которой уже пульсирует едва сдерживаемая плоть.       Я едва сдерживаю стон и притягиваю Усаги ближе, неотрывно глядя ей прямо в глаза. Мои пальцы также пробираются под её блузку, ощущают нежную кожу в контрасте с прохладной тканью бюстгальтера, и это сводит меня с ума.       — Вот моя слабость, — лихорадочно шепчет Усаги, губами касаясь моей шеи. — Ты — моя слабость. И я умру, если ты уйдёшь. Ты нужен мне больше воздуха, — она озвучивает мои безмолвные слова, словно успела подглядеть их в моей голове.       Усаги осторожно сжимает плотную ткань джинс, и я со свистом выдыхаю. Пытаюсь мыслить более-менее трезво, но тело должным образом реагирует на близость любимой и желанной девушки. В горле пересыхает, и я отчаянно нуждаюсь в глотке свежего воздуха. И только один человек мог дать мне его, тот, с которым я готов провести целую вечность наедине.       Я сжимаю Усаги в стальных объятьях, не давая ей и шанса шевельнуться, и крепко целую, да так, что у нас у обоих захватывает дух.       — Давай скажем «нет» нашему грешному прошлому, — хрипло выдыхает Усаги, стоило нам лишь на секунду оторваться друг от друга, что было безумно сложно. — Тебе станет легче, и мы сможем идти дальше спокойно, легко-легко. Как будто бы ничего и не было.       — Это сложно, — пытаюсь возразить я, но Усаги нещадно меня перебивает, приложив ладонь к губам:       — Но возможно. И не смей! Не смей больше возражать мне по этому поводу. Просто отпусти то, что не принадлежит тебе, и люби меня.       Усаги громко ойкает, когда я, подхватив её под спиной, быстрым движением укладываю на диван, нависая сверху. Я любуюсь её невинной красотой: растрепавшимися волосами, покрасневшими, хоть уже и высохшими, от слёз глазами — возбуждённой, но такой моей — моей-моей-моей.       — Просто будь рядом со мной, — умоляет она.       — Всегда, — отрывисто шепчу я и, наклоняюсь, оставляю на нежной бледной шее свою метку, которая вспыхивает ярким пятном.       Усаги пытается наворчать на меня, и я уже слышу что-то про шарфы и свитера с высоким горлом, но не даю ей утвердиться в своих мыслях. Обхватываю ладонями её запястья и поднимаю над головой. Усаги зачарованно — и нисколько не боязно — смотрит на меня, и на дне её голубых глаз я снова вижу омут пляшущих в бешеном танце чертей. И снова ныряю в него с головой.       — Это знаки того, что я весь твой, — я оставляю россыпь поцелуев на ключицах, на плечах. — Навсегда.       — Долой прошлое, — тихонько смеётся Усаги и тянется ко мне за очередной лаской, выгибаясь всем своим соблазнительным существом, прижимается ко мне. И как тут, скажите, пожалуйста, можно было устоять?