Княжна

      Стоять в дверном проеме и мяться. Дожила, Гада. С каких это пор тебя совесть заедать начала? Или она разгуливает аппетит только тогда, когда ты снова разводишь ругань, трепишь нервы и свои, и бедной Наде, по окончанию и вовсе забываясь в накатившей злобе? Несносная.       Самой стыдно признаться, как скребут на душе кошки. От одного только вида Аллилуевой всю грудь сдавливало, будто только что в нее со всего размаха ударили стальной подошвой сапога. Вот она, стоит у окна: хмурая, поникшая. Кутаясь в легкие нити шитого платка, накинутого на плечи, задумчиво смотрит вдаль. Как же она прекрасна сейчас: серое, в какую-то полоску платье так свободно струится по ее фигуре, обхватывая легкий стан, расходясь на подоле в аккуратные складки. Добротно убранные волосы в тугой пучок на затылке, хмуро сведенные брови… В профиль Надежда каждый раз напоминала Гаде какую-то грузинскую царевну, родовитую княжну, сошедшую с изящных картин восточных писцов. Как из старых прекрасных сказок, которые из уст в уста передавали поколения. Но все вдруг накатившие мысли в единый миг разбиваются — Сталина замечает, как придерживает Надежда ладонь у правой щеки. И вот уже не до любований.       — Надя…       Аллилуева вздрагивает от неожиданности. Или ты ее так запугала, несчастная. Она не оборачивается, даже не смотрит в сторону Гадариули, в ответ на тихий зов ее лишь шумно вздыхая и поводя плечами. Надежда не сходит с места, неотрывно буравя совершенно неинтересный вид за окном, даже когда Сталина подходит ближе. Осторожничает, оттого медленно и не решительно продвигается по комнате, отстукивая редкий шаг каблуком сапога. Но вот ладонь Гады как-то тяжело касается спины, и Надежда тут же делает небольшой шаг вперед, выпрямляясь в позвоночнике. Нет, ее касания сейчас — хлесткий поцелуй плетки по голому телу. Не хочется даже мимолетом ощущать эту скверну на себе.       — Уходи.       Как сухо и отстранено это звучит из ее уст. Будто ведро холодной воды опрокинули на голову, надев эту железку сверху и отбив по ней пару раз. Неприятный холодок пробежался по спине, снова заводя только потушенные костры, но Сталина справляется. Всеми силами держа свой гнев, она предпринимает новую попытку коснуться Надежды, но та вьется, как змея, избегая и этого. Аллилуева, все еще крепко держа ладонь у лица, решается покончить с этим и уйти, но как только ею сделан шаг в сторону, Гада решительно хватает Надю за запястье. И снова грубо. Эти топорные, властеливые, даже мужланские движения иногда оставляют синяки на тонкой бледной коже. Не ослабь Сталина немного хватку, этот случай не стал бы исключением. Аллилуева пытается выбраться, сдержанно, чтоб не лить в этот непредсказуемый вулкан бочками масло. Но что у нее может получится?       — Наденька… — Гадариули хрипло вздыхает, притягивая Надю к себе. — Ну же, повернись ко мне.       — Я не желаю тебя видеть! — отчаянно, насколько возможно сопротивляясь, Аллилуева продолжала упорствовать. — Как же ты не поймешь?       — Не пойму.       Сталина другой рукой, наконец достаточно сократив расстояние между собой и Надеждой, обхватила ее талию, и рывком развернула к себе, встречаясь ровнехонько с ее глазами. С горящим взглядом, с обрамляющим цвета дубовой коры обручем вокруг зрачка. Сколько обиды в их блеске, сколько неостывшего кипятка злости бурлит по радужке, с примесью негодования и страха. От одной только мысли, что ее милая Надя боится, все внутри сворачивается. Не этого хочет Гадариули, совсем не этого.       Сталина, переводя растерянный взгляд на плотно прижатую ладонь, на редкость аккуратно притрагивается к тонким фалангам шероховатыми подушечками, поглаживая и опускаясь ниже, до предплечья. Утягивая руку вниз, она заставляет Аллилуеву сдать позиции и открыть лицо. Но, кажется теперь, что зря.       — Неужели это я тебя?..       На залитой румянцем щеке ярко алел точный след пальцев, будто выжженный на ней раскаленным железом. Долго смотреть не приходится — Надежда молча отворачивается в сторону, скрывая удар и закрывая глаза. Ей становится совершенно отвратительно, к горлу вновь подкатывает колючий ком. Аллилуева только крепче хмурится, моля про себя о скорейшем конце этого виденного ею спектакля. Сейчас все пойдет как обычно: она отстранится, что-то невнятно пробубнит себе под нос и скорым шагом выйдет вон, через секунды хлопнув входной дверью. А Надежда останется сидеть одна, утрамбовывая в душу эту горькую похлебку, наотмашь брошенную ей. Снова.       Но что-то идет не так. Аллилуева не слышит бурчания, никаких шагов. Ее подбородка неожиданно касается Гада, легко тянет голову на исходную, от чего приходится приоткрыть глаза. Но взгляда не поднимать. Видеть ее не хочется.       Надежда зла. Ее подбивает обида, гоняя кровь по венам свирепствует бессилие и раздражающее безвольное подчинение. Как бы хотелось оттолкнуть Гадариули от себя, выкрикнуть все самые обидные слова, на какие только способен человеческий язык, и скорее убежать куда глаза глядят. Но о таком остается лишь мечтать.       — Посмотри на меня, милая. Ну же, — Сталина обхватывает большим и указательным пальцами изгиб челюсти, приподнимая лицо Надежды чуть выше. Неожиданно для Аллилуевой, все это Гада проворачивает с особым трепетом, едва касаясь ее кожи. — Мне нужны твои прекрасные глаза.       — С каких это пор? — едва слышимо выдала Надя, сжав искусанные губы в тонкую бледнеющую нить.       — Я живу ими, — дернув уголками губ, сладко произнесла Гадариули. Она опустила ладонь на мягкую ткань платья, вновь смыкая Надежде пути отступления. — Прошу.       Как же ново прозвучало это «прошу». Когда так нежно она произносила это слово? Когда просила о чем-то так настойчиво и робко, кошкой ластясь вокруг да около? И не упомнить. Но старый трепет прошлых воспоминаний играет свою роль, убеждая все же исполнить прошенное. И Надежда, не спеша скользя по пуговицам ее френча, до ворота, по шее и лицу, останавливая взгляд на желтоватых радужках глаз. Быть не может, что она усмотрела в них столь явно и не лживо огоньки вины. Самой настоящей, неподдельной вины, которая разлилась на каждое движение Сталиной.       — Так-то лучше.       Гада улыбнулась. Мягко, от чего на щеках ее появились неглубокие ямочки, а морщинки выразительно углубились. И вот, кажется, злость начала отступать. Спадая от лица, стекая по легким в ноги и совершенно пропадая в пятках. Даже дышать становится легче.       — Какая ты красивая у меня, Надя, — Сталина тыльной стороной ладони обводит контур ее скулы, холодными касаниями притупляя все еще пульсирующую боль. — Словно весенний рассвет, цветущий тифлисский клен. Как можно такую красоту так небрежно терзать? Ох, прости меня…       Аллилуева замерла. Последнее, что она смогла ясно осознать, было быстрое приближение лица Гады и невесомое касание сухих губ до ее щеки, прямо на месте удара. А после снова, и снова. С каждым поцелуем, что становился все крепче, Гадариули заполняла собственный отпечаток, сопровождая их тихими грузинскими словами. Неузнаваемыми, услышанными впервые, будто она их только что достала из бережно хранимого, или же, наоборот, сто лет заброшенного сундука. Красивые, звучные, притягательные, ласкающие слух. Каждое извилисто крутится на языке Гады, выходя хрустальным звонким переливом и растворяясь. Надежда вновь опускает веки. Она чувствует, как слабеет всякое сопротивление, покидая тело, всецело отдавая его во власть Сталиной. Аллилуева поддается вперед, скользя ладонями по плечам и за шею, скрещивая руки и прижимаясь всем телом к своей любимой.       — Простила, — дрожащим голосом произнесла Надя, утыкаясь в плечо Гады. — Все-все тебе простила…       — Небо мое, — Гадариули прижала Надежду к себе крепче, медленно поглаживая ее по спине. Чувствуя под пальцами, как вздымается ее спина от частного дыхания, Сталина отстраняется, тут же беря в ладони лицо Нади.       Прекрасное, все такое же чистое, как и много лет назад. Она единственная, сохранившая лицо перед ней именно так, как впервые врезавшийся образ в ее голову. Вороная копна волос, густые ресницы, обрамляющие открытый взгляд, острый нос, припухшие щечки. Во всей своей красе, неотразима и волшебна. Княжна.       Гадариули улыбнулась. Ощущая, как с головой ее накрывают покалывающие чувства легкости и влюбленности, Сталина вновь прижала свою незабвенную Наденьку к себе, оставив кроткий поцелуй на её макушке.