С любовью и нежностью.

Сломай меня окончательно и сложи к себе на руки как разряженный дробовик безвредный и неопасный взорви меня, убей меня, уничтожь меня, а затем скажи, что любишь

       За болью приходит пустота. Когда Карелин отходит в сторону, Мирон любуется на кровавую лужицу под своими ногами. Она растекается по темной поверхности пола в каком-то подвале, где Фёдоров оказался из-за своей излишней доверчивости и вагона светлых чувств к Карелину.        Это кажется дебильным розыгрышем, нелепой шуткой или ночным кошмаром. В один момент Фёдоров решает, что всё это лишь галлюцинация, но тупая боль возвращает его мысли на круги своя — это всё колючая и несправедливая реальность.        Вчерашний вечер увенчался бокалом вина со странным привкусом, губами Карелина на лбу и темнотой. Кажется, сейчас Мирон все бы отдал за спасительную темноту. Но разум не может поверить в происходящее, хочет в этом убедиться, поэтому не отключает сознание. И реальность медленно его убивает.        Сейчас губы, так нежно целовавшие его, мешают бесконечные извинения со словами о любви. Целуют оставленные им же свежие раны, пачкаются во второй отрицательной. В глазах безумная искорка, медленно перерастающая в пожар. Если Мирон в нем сгорит, то Карелин единственный, кто придёт на пепелище.        Слава вдохновенно и преданно лечил его душу, исцелял и восстанавливал развалины по камешку, теперь истязает оболочку. Безжалостно, но тоже, мать его, вдохновенно. Даже, можно сказать, одержимо — в его голове пылает ярким костром какая-то идея. Идея, сжирающая его изнутри. Как будто именно она принесёт ему необходимый покой и счастье, те самые, за которыми люди прыгают по колесу сансары, разрезанному на руке Мирона. — Слав…        Поднимая взгляд от растекающейся лужицы, Фёдоров зовёт и тянет жалостливо, с мольбой. Все ещё ничего не понимая, не желая понимать и осознавать. Сейчас Карелин замер, трепетно разглядывая Окси. Он убрал ножик куда-то в карман, а сам медленно склонился над чужой рукой, почти накрыв её губами, но замерев от мироновского голоса.        Они друг другу принадлежали, полностью, душой и телом. Но если игрушка становится неугодной, зачем её ломать? Старые и ненужные игрушки Фёдоров привык отдавать в добрые руки, а не разбивать раритетных фарфоровых кукол игрушечным молоточком.        От звука собственного имени Карелин вздрагивает и даже отстраняется от руки. Смотрит в чужие синие глаза, у Окси в них точно есть пламя надежды. Вдруг, всё это шутка? Всё определённо понарошку, это как квест — ужас в реальности. Только здесь актёры не собираются останавливаться.        У них была красивая предыстория, бесконечные встречи и прикосновения, жаркие поцелуи и страстные ночи. И весь мир, казалось, принадлежит только им, все просто вышли в другую комнату, чтобы не мешать. Сейчас Мирон не отказался бы от того, чтобы им помешали. — Слав, за что?        В глазах Мирона, полных веры на хороший исход, отражается безумный огонь чужих глаз, вот она — искра сумасшествия. Карелин был таким же, как и раньше в моменты приступов нежности. Без колкостей, с бесконечными и необоснованными поцелуями. Сейчас из острого — нож в кармане его джинс. И его Фёдоров с радостью заменил бы на ядовитые шутки, заканчивающиеся объятиями и шёпотом: «все равно моё». Да, Карелин, твоё. Но что ж ты делаешь? — Я так люблю тебя, Мирон, так люблю!        В его голосе миллионы разных оттенков. Там кричат страдание вперемешку с любовью и нежностью, горечь и огромное светлое чувство, рвущее изнутри жестокость и желание обладать целиком. У Гнойного и в мыслях целый комплект — выбирай дальнейший план действий.        Он снова забывает про существование Мирона в этой комнате. Оболочку Карелин прекрасно видит, касается, но совсем не принимает тот факт, что за скелетом, обтянутым кожей и набитым органами, тоже может стоять человек. Настоящий, живой человек, который не хочет терпеть боль, у которого есть все права на хреновы чувства. — Ты ведь меня тоже любишь, Мирон? Ты же меня любишь, да?        Фёдоров любит Славу Карелина. Именно его, а не психа, который только что вдохновенно вырезал что-то на его лице, затем резал татуировку-колесо на руке, а потом решил покрыть всю кожу мелкими и влажными поцелуями. — Мирон! Ты ведь любишь меня?        Карелин недоволен молчанием и разочарованно на Окси смотрит. Тот из себя не может выдавить не то, что слова, но и звука. Даже самого тихого. У него в голове все-все-все перемешалось и отказалось выстраиваться в одну понятную картинку. — Лю…люблю, — заикается тот, оглядываясь, стараясь не смотреть на Славу.        Взгляд на Гнойного — и во рту неприятный горький привкус, в груди что-то щемит, а в животе всё переворачивается — пусто и тошнит. Одним словом, нестерпимо больно и неприятно ловить взгляды и смотреть на своего любимого человека.        В комнате совсем пусто. Где-то в углу стоит столик — там еда, графин с водой и даже столовые приборы. Место довольно тесное, все можно разобрать. Над их головами висит одинокая лампочка, которая освещает почти всю комнату холодным светом. Сам Мирон сидит на каком-то кресле, руки крепко привязаны к подлокотникам, торс к спинке, а ноги между собой. Перед глазами дверей не было, значит, можно догадаться, что она за спиной. А по отсутствию окон и сырости сразу стало ясно, что комната — обыкновенный подвал.        Слава смотрит на Фёдорова зачарованно — вот он, кумир и идол для миллионов. В пустом подвале снова признаётся ему в любви. Здесь все ощущается иначе и острей, не так, как в обычные дни, когда Мирон много раз говорил ему то же самое, и так же без лишних глаз.        Карелин скользит подушечками пальцев по чужим губам, медленно, смакуя каждый миг. Комната в миг теряет все краски, погружаясь в мертвенную тишину, разрушаемую лишь громким и надрывистым дыханием Фёдорова. Пальцы Славы с лёгкостью проникают в рот, скользят по зубам и касаются языка. — Знаешь, — медленно начинает Карелин, смотря в испуганные глаза, — я бы мог отрезать твой язык, чтобы ты не смог сказать это ещё хоть кому-нибудь. Но я хочу слышать это снова и снова. Пожалуйста, повтори.        Карелин смотрит теперь не властно, а с мольбой, точно ребёнок просит ещё раз сводить его в зоопарк. Мирон совсем путается — что ему нужно? Вопрос болезненно вибрирует в голове. — Я люблю тебя, Слав.        От слов становится больно, точно по венам кислород пустили. Он же его правда любит, говорил это раньше совсем без пыток. Что изменилось теперь? Что заставило Славу перевести его в подвал и мучить?        Язык — то, что необходимо Фёдорову, чтобы на хлеб себе зарабатывать. Ему уже не двадцать лет, чтобы быть грузчиком или вроде того, работать за копейки там, откуда не выгонят. Речь — то, что дало ему всё: признание, известность, заработок. Она же и дала ему Карелина. Способность говорить дала ему абсолютно всё в этой жизни. Кем он будет без языка? Куда пойдёт?        Услышав долгожданное признание, Карелин от радости захлопал в ладоши, как невинный ребёнок, получивший выступление клоуна и сахарную вату. Точно настоящее чудо случилось. Получай все, что хочешь, когда хочешь и сколько хочешь. — А ещё я люблю твои поцелуи, — мечтательно говорит Слава, наклоняясь над связанным Мироном и жадно целуя его губы, точно в миг пытался вытащить душу. И, действительно, внутри после соприкосновения губ не осталось ничего.        Фёдоров со страхом смотрел на любимого — кем они стали? Почему сейчас так страшно смотреть в его голубые глаза? Почему нереально совладать со своими чувствами? Почему его Слава, ластившийся точно котёнок, в миг обратился в пожирателя смерти? — Я не хочу, чтобы ты мог целовать других, — Карелин скользит пальцами по чужим шершавым губам, притягивая к себе ближе столик на колесиках, где лежала еда и инструменты между столовых приборов.        В чужих пальцах блеснул холодный металл, позже Мирон почувствовал его противных привкус у себя во рту. Скальпель медленно очерчивал чужие губы, не принося вреда. Карелин медленно начинает резать, наполняя комнату нечеловеческим криком. Фёдоров кричал не столько от боли, сколько от разочарования — он любил Славу до потери памяти. А Гнойный так ему отплатил.        На пол по шее, впитываясь в футболку, льётся мироновская кровь. Слава с удовольствием слизывает капельки с прозрачной кожи, затем вновь заглядывает в чужие глаза — влажные в уголках. — Ты знаешь, у тебя очень красивые глаза, Мирон. Но я не хочу, чтобы они были грустными, — вздохнул Карелин, а Окси всем своим нутром вопил: «так остановись!», — а ещё, я хочу, чтобы ты смотрел с любовью только на меня…        Комнату вновь заполняет крик, намного страшнее предыдущего. Страшно подумать, что самые ужасные грехи совершаются с любовью и нежностью.