призрачная надежда

Было так больно, словно тебя протыкают кагунэ насквозь, было так плохо, как будто у Тоуки отобрали важную часть себя. Кровь стучала в висках, голова кружилась, и небо из стекла с грохотом разбилось, осыпая осколками асфальт, впиваясь в остатки чувств. И ничего уже не было прежним. Ка-не-ки. Стеснительный, слабый парень, Тоука привыкла к нему, он стал своеобразной частью её жизни, с которой ей было сложно расстаться. И вот, на его лице застывает маска задумчивости и важности, в глазах отражаются слова: «я всех спасу, я защищу тебя». Глупый, сам себя защитить не смог, глупый Канеки. Чертов эгоист, чертов лицемер! Почему ты не подумал, как будут жить без тебя другие? Как много дней уже прошло, и люди и город — всё слилось в одно Меня ты оставил позади, и я живу теперь, с пустотой в груди… Но года летят, серые глаза не стираются из памяти, а сердце также ноет. И Тоука не признается никому, что ей плохо, что жить стало сложно, что жить стало бессмысленно. Тучи на небе не вселяют надежды, тучи на небе серые, прямо как его глаза. Мне часто снятся эти сны — о днях что с тобою проводили мы И может утраты боль, я сумею позабыть, ведь обратно нет пути! Маленькие снежинки падают на землю, и медленно тают. Снег белый, и Киришиме невыносимо это понимать. Хочется выколоть глаза, забыть, отпустить — но запах белых волос преследует её, надавливая на старые раны. Тоуке уже двадцать один, и надежда исчезла давно. Возможно, где-то глубоко в душе, она летала невидимым призраком, но надеяться на чудо — гиблое дело. И когда в кафе заходит он, у Тоуки больно колет сердце. И ведь это не может быть он, нет! Но видя его, Киришима понимает, что это не её Канеки. И никогда не будет им. Он — другой. И хоть манеры, жесты, стиль речи остался тот же, это Сасаки, не Канеки. Познакомься, Тоука: «Сасаки Хайсе, следователь, не твой Канеки, не твоя судьба, не твоя призрачная надежда. Знакомься, живое напоминание о твоих заживших ранах, теперь твоё небо из стекла появится вновь, и будет разрушаться каждый день. Здорово, не так ли?» И Тоука назло боли готовит свой лучший кофе, готовит его таким, какой бы понравился Канеки, и ставит прямо перед ним. Он пробует. И он плачет. А глаза Канеки смотрят на неё, губы Канеки шепчут: «Тоука-чан», и он всё ещё плачет. Только вот тело ему больше не принадлежит. И в его глазах отражались былые надежды и хрустальные желания, внутренний монстр кричал и рвался наружу, и слёзы, обжигающие горькие слёзы, катились вниз. Небо из стекла — со мною ты всегда, пока я буду жить! Небо из стекла — моей осколок души! И как бы никто не хотел, ничего не измениться, ведь неба из стекла больше нет. Канеки существует только в сердце Тоуки, и никогда не вернется.