Я испугался, что ты больше не придёшь...

- Ты понимаешь, Чёрный, надо срочно звонить в эту галерею и бронировать зал на двадцатое и двадцать первое число! Иначе вместо моей выставки там будет другая, и мне придётся менять все расписание своих мероприятий на полгода вперёд, какие-то вообще отменять! Это же первая моя экспозиция для детей! Я создавал её несколько месяцев! - Эрик, перестань истерить, дети не пострадают. Сейчас все будет, я уже почти договорился с этими придурками. Только по своим каналам, так что аренда обойдётся нам даже дешевле. - Только точно утверди именно эти даты, а то вдруг перепутаешь... - Эрик! - раздражённо процедил Чёрный сквозь зубы, прокручивая в голове все варианты действий, на случай, если администрация галереи откажет. Вариантов находилось не так много, но он не мог подвести Курильщика, поэтому готов был звонить, ругаться, послать кого-нибудь, лишь бы добиться своего. Циммерман положил трубку и закурил. Этот тяжёлый день был тяжёлым с самого начала - утром сломалось ручное управление в машине и пришлось вызывать такси. Потом оказалось, что перепутаны размеры холстов, заказанных им, и теперь они не подходят к рамкам. И, в заключение, срывалась аренда зала из-за того, что администраторы галереи перепутали числа, и некоторые выставки поменялись местами. И теперь все зависело от умения Чёрного договариваться с людьми, мирным путем, или не очень. Эрик сидел в коляске и смотрел в окно, думая о том, что выставка под угрозой. А главное о том, что без Чёрного совершенно беспомощен. Даже позвонить в эту галерею и разобраться с менеджерами, стремящимися сорвать с него как можно больший куш и набивающими цену своему залу, не может - духу не хватит, он хоть и нервный, порывистый, а очень робкий по натуре. Нуждающийся в защите. Даже рисовать наброски сегодня не получалось. Эрик давно вёл сам с собой такую игру - "нарисуй любой предмет", ещё со времен Дома. Просто выхватывал из окружающего мира что угодно - продукты на столе, пакет "Феникс", чью-то руку, улыбку, смятые подушки на кровати и так далее - и рисовал. Некоторые в доме не любили находиться рядом с ним из-за этого. А кому-то, наоборот, нравилось. Чёрный, например, всегда любил играть мускулами в присутствии Курильщика, интуитивно чувствуя, как парень засматривается на него. Его это заводило, и он по ночам, вспоминая взгляд Эрика, давал себе волю, научившись бесшумно удовлетворять себя, в мыслях представляя Курильщика обнажённым. Худые плечи, такие беззащитные и манящие, острые скулы и нежные руки не давали ему покоя. А их первый секс... Честно говоря, вспоминать его было немного стыдно и его щеки алели, когда он об этом думал. Делая салат из помидоров для Курильщика в тот вечер, он никак не мог и мечтать, чем все закончится на Могильной кровати... И постоянное ощущение опасения, что все узнают, дамокловым мечом висящее над их счастьем. А теперь Эрик был его, на двести процентов его, и уже не надо было бояться, что кто-то не вовремя войдёт, или плохо о них подумает. Договариваться Черному пришлось долго, закрывшись в своём кабинете, не стесняясь в хлестких выражениях и не щадя барабанные перепонки слушателя на том конце провода. Видимо, тот не вынес напора, и в конце концов все одобрил, перенеся чужую выставку на другое число. Теперь нужно было только обрадовать Эрика. Чёрный знал, что это событие очень важно для его любимого человека, и был удовлетворён собой, что не подвёл. Как всегда, в общем-то. Решив не звонить, а лично сообщить ему об удачном итоге переговоров, по пути заскочив в магазин за бутылкой шампанского и коробкой любимых конфет Курильщика, он нашёл его в мастерской, задумчиво смотрящего в экран телефона. Подошёл, положил руки на худенькие, совсем ещё мальчишеские плечи. Погладил волосы, немного волнистые, чистые и мягкие. Каждое прикосновение его к любимому внушало нежность, и было так странно, когда грубоватый, угловатый и громкий Чёрный рядом с Эриком становился ласковым и сентиментальным, и даже иногда сам этого стеснялся, смущённо замечая, что сегодня что-то слишком расчувствовался. - Я все устроил. Твоя выставка пройдёт именно тогда, когда ты и хотел, и там, где ты хотел. Курильщик посмотрел на него благодарным и чуть-чуть виноватым взглядом. В глубине души он всегда переживал, когда доставлял Черному хлопоты. - Спасибо тебе... Что бы я без тебя делал... Я вообще ни на что не способен без тебя. Художник улыбнулся и уткнулся в руку любимого. Затем, немного помрачнев, отстранился. - Что-то ещё стряслось? - Сегодня приезжает мой отец. Он говорит, что хочет погостить у меня недельки две, посмотреть новую квартиру и просто сменить обстановку. Голос у него был какой-то мрачный. - Ну и что, что он приезжает? Поселим его в моей тренажёрной комнате, там шикарный диван и есть отдельные ванная и туалет. - Но он не знает, что мы живём вместе. Он думает, я живу один. На нашем старом месте он ни разу не заставал тебя дома, ты ведь работал в автосервисе и поздно возвращался... Да и приезжал он редко. Может, сказать ему, что мы просто снимаем квартиру вскладчину? - И поэтому спим на одной кровати... И в нашей ванной полно всяких секс-игрушек, и флакончиков с анальной смазкой. И в твоих эскизах огромное количество моих портретов, причём многие не в самых приличных позах. - Да... Нас все выдаёт, - усмехнулся Курильщик. - Почему ты не хочешь просто рассказать ему все как есть? - Он не поймёт, он старой закалки и устроит из этого скандал. Я помню как он орал, когда узнал, что я решил стать художником. Говорил, это не профессия. - Вообще, какое ему дело с кем ты живёшь? Главное, по-моему, чтобы ты был счастлив. Хорошо, что у меня нет никаких внезапно приезжающих родственничков. Он подкатил Эрика к дивану и перенёс на него, посадил к удобным подушкам. Для его спины, уставшей от сидения в коляске, это было настоящим праздником. - Я думаю, ты зря так волнуешься, давай ка лучше отметим нашу выставку, которую уже никто никуда не перенесёт, - заговорщически подмигнул ему Чёрный, доставая шампанское и бокалы, - во сколько приедет твой папа? - Часов в пять вечера. - Ну, пара часов у нас ещё точно есть. Чёрный открыл бутылку дорогого шампанского и налил искрящуюся и пенистую жидкость себе и Эрику. Из всей посуды в красивом стеклянном шкафу он выбрал именно эти бокалы - свой подарок Курильщику на первую годовщину их совместной жизни. Он знал, что они были ему особенно дороги. А ещё знал, что красивая посуда - слабость любимого, и что он млеет от богемского стекла. Чёрный так много знал о Циммермане, о его пристрастиях и фобиях, о его целях и стремлениях, как будто они были не два отдельных человека, а одно целое. И сейчас он, немного захмелев от выпитого шампанского, в приливе нежности прижался щекой к коленкам Курильщика, который гладил его по жёстким волосам, и был уже не прочь продолжить вечер в еще более романтическом ключе, тем более что при папе такая возможность неизвестно когда бы ещё представилась. Он уже не думал о его приезде с таким ужасом - в конце концов, наверняка отец поймёт его и примет таким, какой он есть. Пока художник думал об этом, Чёрный прижимаясь губами к его коленями и бедрам, уже сходил с ума от изводящего его желания. Перебравшись через левую коленку Эрика, он оказался между его ногами, и ему стало ещё удобнее ласкать его. Расслабив резинку на шортах, Чёрный немного приспустил их и забрался руками в пушистый кустик волос на лобке у Курильщика, что заставило его застонать в предвкушении наслаждения. Дотронулся нежно до яичек, затем скользнул рукой по головке члена и пальцами, дрожащими в возбуждении, начал делать дразнящие движения взад-вперёд. Эрик подстроился под ритм, покачиваясь в такт, и только закрыл глаза, как ощутил горячее дыхание Чёрного на своём органе, а через мгновение - его губы, облизывающие головку. В сладкой истоме он чувствовал, как сбивается его дыхание, как в каждой артерии пульсирует кровь, как все тело охватывает жар, беспощадно овладевающий им, каждым уголком его сознания, не дающий ни малейшего шанса сдержаться хоть на мгновение и не желать всем сердцем скорейшего оргазма. Чёрный провел языком по колечку ануса, чуть-чуть вводя внутрь, руками массируя затвердевшие соски Курильщика. Этот маневр немного отсрочил приближающийся оргазм и Эрик недовольно простонал: - Чеееерный... Ну пожалуйста, продолжааааай... Он обожал минет, сходил от этого с ума, стремился прочувствовать каждое движение губ, таких ритмичных и напористых, но в то же время нежных и ласковых. Чёрный знал об этом, и старался баловать своего художника почаще. Эрик видел свои оргазмы в цвете. Закрывал глаза и улетал куда-то, где все цвета смешивались, струились и взрывались, разлетались в разные стороны, плыли и стекали по стенам вокруг, как когда-то разноцветье надписей Дома, обволакивая его своей радужной пеленой. Как-то раз он пытался описать это любимому, но был уверен, что его не поняли - только улыбнулись в ответ и поцеловали в макушку. Сейчас, приближаясь к пику, стремясь прочувствовать каждую секунду удовольствия, он выгибался дугой и стонал, уже совершенно не сдерживаясь, забыв обо всех проблемах сегодняшнего дня, подаваясь навстречу губам Чёрного и буквально вколачивая в его рот свой член. Наконец сладкая судорога пронзила все тело Курильщика, задержалась внизу живота и гигантским всполохом вырвалась наружу вместе с громким выдохом. Он кончал, зажмурив глаза и вцепившись в одеяло так, как будто его куда-то уносило сильнейшим ветром, а он изо всех сил пытался удержаться и не улететь. - Наверное, опять разглядывает свои цвета, - думал Чёрный с умилением. Вот ведь настоящий художник, даже в такой момент. Немного придя в себя, Эрик огляделся и подумал, что надо бы и партнёру доставить удовольствие, но, честно говоря, ему ничего сейчас не хотелось кроме сна, о чем он честно сказал ему, попросив дать хотя бы полчасика подремать. Черный, немного разочаровавшись, все таки не стал настаивать на своём и, обняв Эрика, прошептал на ушко: - Спи, мой маленький эгоист. Люблю тебя... Укрыл его пушистым пледом, а сам пристроился рядом, поглаживая свой не дождавшийся разрядки член. Ему тоже хотелось кончить, и он стал обрабатывать себя руками, представляя, какое удовольствие доставил Эрику. Прерывисто дыша, Чёрный то надрачивал свое орудие, то трогал пальцами затвердевшие от возбуждения соски, и очень жалел, что невозможно самому делать это все одновременно. - Помочь? - услышал он тихий улыбающийся голос, немного ещё сонный. - О, да... Курильщик повернулся на бок и оказался как раз губами напротив члена Чёрного, казалось, готового разорваться от возбуждения. - Да, возьми его пожалуйста... Несколько движений губами и языком по головке, и Чёрный, весь сотрясаясь, изверг в рот Эрику огромное количество густой белой жидкости, которой тот чуть не захлебнулся, но мужественно дождался, пока его партнёр получит полную порцию своего наслаждения, не отдернув голову ни на миллиметр назад. Обессилев после сильнейшей разрядки, он откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза, все ещё постанывая, в то время как в дверь постучали. Вначале тихо, затем все настойчивее. - Самое время встречать папу, - обречённо шепнул краснощекий Эрик со спермой на губах. Чёрный быстро вытерся чем-то, что попало под руки, надел халат на голое тело, и совершенно спокойно открыл дверь. - Добрый день! - Добрый. Мне нужен Эрик Циммерман. - Вы его отец, я правильно понимаю? Проходите, он дома, но прилёг немного подремать, глаза устали от рисования. Широкоплечий мужик в халате, сквозь воротник которого выставлялась волосатая грудь, вселял в отца Курильщика ужас. Не разбираясь, кто ему открыл, не сняв пальто и ботинки, он направился внутрь коридора, ведущего в спальню. Эрик сидел на кровати, одетый в футболку наизнанку и мятые шорты, залитые шампанским и ещё бог знает чем. Ладно хоть губы вытер. - Привет, отец. Как дела? - Дела? Сын, ты спрашиваешь, как у меня дела?? Ты сначала разберись, как дела у тебя!!! С этими словами он шарахнул на кровать какую-то газету с фотографией Эрика с Черным на первой странице, валяющимися где-то на траве. Довершал все это безобразие заголовок: "Гомосексуалист Эрик Циммерман устраивает выставку для детей. А что об этом думают родители?" Дальше в статье говорилось о "пропаганде голубых", о том, что общественные активисты призывают родителей подростков бойкотировать данную выставку и сдать купленные билеты обратно в кассы. - Вот почитай! Почитайте вместе, что про вас пишут!!! Позор! Это стыд всей нашей семье до конца дней моих!!! - Папа, - робко промямлил Эрик, - современные люди могут сами выбирать свою ориентацию... - Что!?? За тебя уже природа все выбрала! Ты родился мужчиной и должен быть им, а не подставлять свою задницу всяким там кобелям!!! - Мы с вашим сыном любим друг друга, и вы ничего с этим не сделаете, - вмешался Чёрный, - мы давно живём вместе. А до этого встречались несколько лет. Я всегда думал, что вы об этом знаете. - Нет, представляешь, мой дорогой друг, мой сыночек не удосужился посвятить меня в столь интимные подробности своей жизни! Так, Эрик, собирайся, ты сегодня же переезжаешь жить ко мне! Мы уедем в другой город, где все это забудется и жизнь начнётся заново. Я познакомлю тебя с дочерью своего друга, она часто спрашивает про тебя. - А меня ты не забыл спросить, что я об этом думаю? Я совершеннолетний, взрослый человек в здравом уме и твёрдой памяти. Никакие дочери мне не нужны. - Нет! Не забыл и не собираюсь! Я твой отец! - Вы бросили его! Отдали в интернат! Вы отказались от сына, а теперь хотите научить его жить по своим правилам!!! - взревел Чёрный, не в силах больше сдерживаться, и желая хоть как-нибудь защитить растерявшегося Эрика, у которого, похоже, закончились аргументы. - Молчи, щенок! Не тебе меня судить! И ты тоже поплатишься за то, что испортил моего сына! Отец Курильщика совершенно неожиданно схватил деревянный стул с толстыми ножками и попёр на Чёрного, так и норовя размазать по стенке его мозги, а тот, изловчившись, вышиб стул, уронил бузотера на пол, и вместе они покатились, как все сшибающий вихрь, от которого у Эрика леденела каждая клеточка его тела. - Прекратите! Хватит! Чёрный! - беспомощно визжал Курильщик, мечась по кровати. Коляска была далеко от него - с того момента, как Чёрный на руках перенёс его на диван, и доползти до нее не представлялось возможным. В любом случае, его участие в этой потасовке не привело бы ни к чему хорошему. Отец Эрика со струйкой крови на лбу, потея в своём пальто и собираясь с силами, готовился к очередному прыжку. Чёрный схватил со стола нож. - Если ты приблизишься, я в вспорю тебе кишки! - заорал он. - Попробуй, если силы хватит, вонючий педик! Эти слова окончательно вывели Чёрного из себя. Одним рывком он подскочил к возмутителю спокойствия, и несмотря на его отчаянное сопротивление, взял его за шиворот и поднял на своей могучей вытянутой руке примерно на полметра от пола, при этом задев стекло от буфета, которое с треском и звоном осыпалось вниз. Очень эффектно. - Ты недостоин называться его отцом, мразь! Променял сына на бабу! И, да, я буду тебя судить, потому что имею на это право! Потому что я люблю его, и за него разорву любого, - с этими словами он швырнул раскрасневшегося драчуна куда-то в угол. Потирая ушибленные места, отец Курильщика сел на пол и тяжело дышал. Чёрный выглядел не лучше - с огромным синяком под глазом и с всклокоченными волосами. Именно таким он бывал после драк в Доме. Только в халате разве что не расхаживал. Курильщик наконец вышел из оцепенения и тихонько прошептал: - Вы совсем охренели чтоли? Вы моего мнения вообще послушать не хотите? Ты, отец, потерял последние остатки моего уважения. Ты ворвался в нашу квартиру и устроил здесь погром, разнес всю комнату... Мы действительно давно любим друг друга, ещё с интерната. Это не разврат и не увлечение. - Вообще то, твой дружок разнес побольше, - уже более спокойно сказал мужчина. - Он защищался и защищал меня, - чуть не плача выдохнул трясущийся в каком-то нервном ознобе Эрик. Чёрный переодевался, умывался и приводил себя в божеский вид. Глаз заплыл и распух, любое прикосновение к щеке вызывало сильную, тупую боль. Злость кипела внутри, но дать ей волю было нельзя - наверняка бой уже больше не продолжится. Лучшее, что бы ему сейчас помогло - это свежий воздух, и немного крепкого алкоголя, да и отцу с сыном наверняка сейчас нужно было побыть наедине. Убедившись, что обстановка перестала накаляться и все успокоились, он подошёл к Эрику, быстро чмокнул его в макушку и громко хлопнув дверью, вышел на улицу. Свет фонаря и снег, падающий на разбитое лицо. Снимающий боль. Хочется стоять под ним вечно. Обида куда-то уходит, и злость вместе с ней. Наверное, её забирает холод, чтобы хоть чуть-чуть согреться её огненными искрами, но, глупый, он не знает, что злость не греет, она может только сжигать. Поэтому Чёрный без сожаления избавляется от неё. Бредет, увязая в снегу, куда-то в сторону дороги. Светятся огоньками вывески бара. Голубые, зелёные, красные буквы. Хочется выпить. Чёрный вспоминает, как первый раз пришёл в бар, не в этот, конечно же, после выпуска. Как напился до беспамятства, хотя не терпел, когда в Доме выпивали, и кто-то из Псов, проклиная все на свете, тащил его в ветхую постройку, где все уехавшие на автобусе вначале и обитали. Вспоминает, как загулы и пьянки, торговцы наркотой и проститутки постепенно катили его жизнь на дно, вытесняя из неё целеустремлённость, упорство и желание найти свое место в этом мире. Он просто не знал, куда ему стремиться после Дома и чего искать. Он думал тогда, борясь со своей природой, что они с Курильщиком делали что-то неправильное, может даже опасное, и попробовал дать себе и Эрику возможность исправить свои ошибки, и не сделать новых. Но это и было самой большой ошибкой. Именно в тот момент, когда нужно было держаться вместе, он сдрейфил. Убежал, заскулив и поджав хвост. Как настоящий пёс, ободранный и трусливый. Он потерялся. Быстро понял, что не может жить без любимого человека и возненавидел себя за то, что отказался от него, всем сердцем возненавидел. Разыскать его не получалось, да и не был он уверен, что не сделает Эрику ещё больнее. Он ведь знал, что Циммерман, в отличие от него, был даже во время разлуки верен ему не только морально, но и физически... Ну не совсем знал, скорее был уверен - ведь уже понял за это время, что никого другого Курильщик к себе не подпустит - так вот он умел любить, слишком искренне, слишком преданно. А Чёрному потребовалось время, чтобы перенять такое умение. И расплачивался за это время он прожиганием жизни. Пока не нашёл на улице два билета на выставку Циммермана. Было так же снежно, и идя вечером с какой-то временной подработки, увидел, что в снегу что-то блестит. Думал деньги, а подняв, прочитал надпись серебристыми буквами: "Эрик Циммерман. Экспозиция "И стены видят нас... " Пальцы как будто обдало жаром. Все в голове встало на свои места. Он знал, зачем пойдёт на эту выставку - просить прощения. Склонить голову перед тем, кого обещал защитить и не защитил, обещал уберечь и не уберег, кого обрек на бессонные ночи, антидепрессанты, клубы сигаретного дыма и постоянно мокрые, красные глаза. Перед тем, кто на самом деле был нужен ему как воздух. Эрик, открытый, доверчивый и самый честный, твоего прощения нужно добиться, другого варианта нет, иначе жизнь под откос. Если надо, стоять на коленях и целовать руки. Вечно холодные и влажные, такие нервные, пахнущие красками и сигаретами с ментолом, непривычно маленькие для мужчины, такие ласковые руки Курильщика. Он вымаливал прощения, ему не верили, но слушали. А потом - вечером, в гостиничном номере, верили, но уже не слушали. Слишком долгим было расставание. Его простили. Простили и впустили в свою жизнь снова, позволив приручить себя ещё сильнее, чем раньше. - Так чем же я лучше его отца, - размышлял тихонько вслух Чёрный, пропуская второй стакан виски за барной стойкой, - я тоже когда-то его предал... Из подбитого глаза выкатилась слезинка. Каждый раз, когда он вспоминал эти моменты, он не мог сдержать слез. Сколько выставок, наверное, Эрик ждал его, а он не приходил... Подошла размалеванная девица, пахнущая вином и дешёвыми духами, вся в помаде, ну точь-в-точь Длинная Габи, только чулки не рваные. Села рядом и похотливо осклабилась: - Развлечемся? - Нет. - Подари мне любовь этой ночью... - Катись отсюда!!! Что можешь знать о любви, ты, падшая... Ночная бабочка, пьяно покачиваясь, поплыла в мутной пелене, стараясь двигаться в такт музыке - так, наверное, её учили. Поплыла обрабатывать следующего... Чёрный встал, оставив на стойке пол стакана недопитого виски. Пора домой. Все тот же снег, сказочно блестящий под светом фонарей. Морозный воздух, но совсем не холодно. Улыбнулся, неизвестно чему и кому. Мысленно поблагодарил бога за все, что он дал ему. Три сотни размашистых шагов - и он уже у двери своей квартиры. Их квартиры. Поворот ключа - и открыв дверь, взгляд с интересом, что же тут происходит без него. В комнате чисто, как будто никто тут и не дрался. Только стекла в буфете все-таки нет. Эрик, подьехав к столу, курит и пьет кофе с напряжённым видом. Чашка отца стоит нетронутая. Вот и он, нарушитель спокойствия. Идёт себе, как ни в чем не бывало, из кухни с тортом, который, оказывается привёз. Странная логика - приехать разбираться и привезти торт, - подумал Чёрный. Разувшись и посмотрев с победоносным видом на отца Курильщика, он первым делом подошёл к Эрику, который молча крепко-крепко схватил его за запястье, другой рукой держа сигарету и чашку с кофе. - Я так испугался... - Чего ты испугался, родной? Что мы подрались? - Я испугался, что ты больше не придёшь... - срывающимся на всхлип голосом прошептал он, - не придёшь никогда... - Простите меня, ребята, - раздался голос отца Эрика. Может, вы и правы, это ваш выбор. А в газетах чего только не напишут... Если на все обращать внимание... А ты, как тебя там?... - Чёрный. - А по имени? - Не надо имени, просто Чёрный. - И ты прости меня, старика. Что же теперь поделаешь, раз все в мире кверху ногами переворачивается... Видно придётся нам, старым, привыкать... В общем, я виноват перед вами обоими. Если вы не хотите меня видеть больше, я уеду. - Собирайтесь, - коротко отрезал Чёрный и ушёл куда-то на кухню звонить по телефону. Эрик посмотрел на отца печальным взглядом. - Прости меня ещё раз, сынок... За все... - Это что за меланхолия тут у вас? - выглядывая из кухни, заговорщически подмигнул Чёрный, - собирайтесь оба, такси уже ждёт, поедем в ресторан отмечать знакомство, а то вы тут совсем раскисли. И, подбежав к Курильщику, начал натягивать на него, счастливого и благодарного за все, тёплую одежду.