все пройдет

у него чертовски холодные руки. на контрасте с растертой до красноты ремнями кожей – холодные до боли. он сам как ледяная статуя, и бесконечный хруст его костяшек слышится трескающимся льдом. айзава хотел бы, чтобы хроностазис раскололся на куски. [ пока раскалывается только он сам ] сотриголова – профессиональный герой. он хорошо знает, что в подобных ситуациях все свои силы нужно тратить по минимуму, не размениваясь по мелочам. поэтому на контроль мыслей сил он не откладывает. на ответы, как правило, тоже. через какое-то время оказывается, что сил все равно откладывать нужно было больше. куроно тяжелый. тонкий, как щепка, и тяжелый. куроно сидит у айзавы на бёдрах и вырисовывает что-то стрелкой-лезвием у него на щеке. взгляд его отстранен – сознание его, вероятно, вообще не здесь. впрочем, шота думает тоже не совсем о нем – уже семнадцать минут он мечтает только о том, чтобы сделать глубокий вдох. щека болит. еще болят ребра, правая коленная чашечка, позвоночный сустав, продольные мышцы пресса и, конечно, голова. возможно, болит что-то еще, айзава не уверен. если попытаться оценить хроностазиса, то сотриголова сказал бы, что у того, по-видимому, большой опыт пыток, но не столь блестящие способности. через какое-то время айзава сообщает ему это. [ время, правда, для него уже исчезло, как измерительная величина ] в ответ на это куроно сообщает ему, что тот может звать его хроно. 'какая щедрость', думает шота. 'конечно могу', отвечает шота. и никак не реагирует. шота смотрит на грязные кафельные стены и чувствует усталость. ему казалось, что при подобной физической нагрузке, при такой боли и деформации тела сил на внятное эмоциональное состояние у него не будет тоже. он ошибся: вперемешку с усталостью на лице его порой новыми морщинками выламывался животный, почти первобытный страх, пусть лишь и на доли мгновений; порой – некоторая злость, приглушающая ссадины; иногда – сжирающее изнутри отвращение к самому существованию здесь и сейчас. в некоторые моменты на лице его отражалась искренняя безнадежность. к нему на помощь никто не приходил, а время шло. [ или?.. ] стоило вспоминать что-то хорошее. прикосновения мягкой кошачьей шерсти к руке, вид счастливых детских глаз, свежесть апельсинового сока по утрам, -- мысли прерываются четким ударом железной плети об щеку. — ты отвлекся. голос у куроно низкий, отполированный наждачкой. он говорит что-то об архитекторе, о боге, о надеждах маленькой девочки и железных стрелках. шота затухающим взглядом замечает в глазах хроно тонкие прожилки безумия. где-то он подобное уже видел. просыпаться в холоде. засыпать в холоде. цвета воспринимались хуже – все чаще айзава видел почти черно-белую картинку. серые стены, серые плинтусы, серые волосы и серые глаза. и холод, и теплые руки, и сожаление, и преданность. айзава понимал хроностазиса все меньше, но ему не хотелось его понимать. ему ничего не хотелось. физические пытки закончились. остались только бесконечные минуты. — что они сделали с архитектором? шота слегка поворачивает голову. куроно смотрит куда-то в угол его плеча, взгляд у него задумчивый и безучастный. айзаве было все равно, что они сделали с архитектором. ему было все равно, что сейчас сделают с ним. ему было все равное и одинаковое, и только за это чувство он цеплялся. разум был затуманен. глаза хроно похожи на змеиные. хроно медленно проводит лезвием стрелы по ладони шоты. стрела ведет линию у выступающей венки и впивается в кожу, но айзава ее почти не чувствует. хроно дышит глубоко. две стрелы волос закрывают его глаза, вдавливая белки. он хмурится. айзава устало смотрит на него и чувствует почти что сочувствие. — что мне делать? слова хроностазиса едва слышны. он аккуратно кладет их в пустоту комнаты и выходит, прикрывая за собой дверь. сейчас айзава чувствует себя странно. ему не нравится, что он себя чувствует. еще ему не нравится, как на это реагирует организм. хари куроно с робой, с перчатками, со шприцами, с запахом амфетаминов и больницы на врача похож ужасно. ‘на медбрата максимум’, почти со злобой зачем-то поправляет себя айзава. оказывается – вслух. потом он говорит еще что-то. потом он спрашивает, что хари куроно вколол ему только что. хари куроно в ответ спрашивает у айзавы, почему ему стало интересно это только сейчас, когда хари вколол ему уже седьмой укол. ‘вот почему я могу разговаривать’, думает айзава – возможно, вслух – и говорит что-то еще. жидкость в крови развязывает язык. [ развязывает с такой болью, словно после этого засовывает его глубоко в глотку ] теперь хроностазис на удивление неразговорчив – в отличие от айзавы. про-герой осматривается. двигается он медленно, хотя куроно уже давно не использовал на нем свою причуду. айзава смотрит вниз и не чувствует своих ног. по рукам, от верхних позвонков и до ногтевых пластин, проходит легкое покалывание. про-герой пытается заглянуть за спину, потому что думает о том, что его могли посадить на электрический стул, а он бы этого даже не почувствовал. похоже, и об этом он думает вслух, потому что куроно напоминает ему: он нужен им живым. значит, доза веществ в его организме далеко не смертельная. айзава думает, ‘интересно, об этом я тоже подумал вслух?’ – и затем спрашивает намеренно: — ты вколол мне наркотики? — в каком-то смысле и их тоже. — значит... ты вроде моего ситтера сейчас, да? чтобы я не словил бэд трип? куроно, расстегивая рубашку, кидает взгляд в сторону героя. — ты думаешь, что ты его еще не словил? айзава соглашается. и говорит что-то еще. и продолжает говорить что-то ему совершенно несвойственное, что-то бессмысленное – со временем он отключается от собственного голоса, словно слушая радио на фоне, и наблюдает. наблюдения дают немного: он заметил, что хроностазису мешаются рукава рубашки. он закатывал их каждые пять минут, и все равно немного заляпал какой-то светло-голубой жидкостью. поэтому он снял ее, оставшись в простых черных штанах и темной птичьей маске. это смотрелось странно. почти страшно. почти как бэд трип, только не так больно. айзава ожидал, что, оставшись наедине, хроностазис будет говорить. о своем прошлом, о бесчеловечности, об оправданиях и ошибках. о добре и зле, в конце концов. но в основном он молчал, и айзава был ему почти благодарен. впрочем, про-герой, вероятно, все равно пропустил бы мимо ушей большую часть трепа, потому что ему было очень больно, но в некоторые моменты молчание куроно позволяло отключиться. правда, ненадолго – хроно не позволял. в основном айзава пытался уснуть, пока его не было, но за пределами бункера было слишком шумно. а хари куроно приходил с тишиной. — айзава шота, посмотри на меня. холодная рука прикоснулась к горячему шершавому подбородку. хроностазис приподнял голову героя, и через несколько секунд глаза напротив сфокусировались на маске. — айзава шота, ты помнишь, какой сегодня день? помнишь, сколько времени прошло? айзава попытался вспомнить. затем он спросил у себя, соврал ли он, ответив хроностазису: — нет. предположительно – несколько дней. [ плюс-минус несколько дней ] — хорошо. айзава плохо видел, но почувствовал, как хроно, одной рукой приподнимая робу, усаживается на его колени. железный клюв маски коснулся плеча, несколько прядей повисли у айзавы перед лицом. застыв, он смотрел на то, как они покачиваются в такт его дыханию. в другой руке хроностазис держал небольшую кожаную подушечку, белый жгут, наполненный шприц и вату. в данный момент айзава мог лишь чувствовать телом, и немного – смотреть. на большее не хватало сил. и тогда он смотрел и чувствовал. куроно тяжелый. тонкий, как щепка, и тяжелый. тем не менее, на свое удивление, айзава не против. от куроно буквально веет холодом, который перебивает даже температуру бункера. на подобном контрасте айзаве кажется, что куроно пустил по его венам кипяток – но на стон боли не остается ни сил, ни желания. айзава думает о том, что и сам куроно несколько медлителен, и что укол можно было бы делать быстрее. потом он думает о том, что он не уверен в своем восприятии времени. потом он думает о том, что, возможно, куроно было бы удобнее делать ему уколы, если бы он не был к нему так близко. тем не менее, на свое удивление, айзава не против. ему почему-то кажется, что в такие моменты куроно словно чего-то ждет. но куроно сохраняет молчание, и через какое-то время вещество действует, а хроностазис сливается с окружением. тогда айзава впервые осознает. за все это время он ни разу не думал ни о детях, ни о школе, ни о битве наверху, ни об... он ни о чем не думал. словно его сознание заперли в маленькой сырой комнате подземельного бункера. он думает, ‘интересно, а это я подумал вслух?’ он думает о том, что ему страшно. но ничего не меняется. только мозг медленно закипает в огне вещества, и на теле все еще ощущается вес хроностазиса. наверное, это и есть настоящий плен. когда не думаешь о том, что ты заперт где-то, но ощущаешь, что ты заперт в себе. ‘навечно’, мысленно и обреченно добавляет не своим голосом герой, смотря в угол. он видит, что маска уже снята – значит, в углу сидел хари, а не хроностазис. он был задумчив и тих и не смотрел в ответ, и айзаве показалось, что все подземелье затихло тоже. [ возможно, так казалось из-за вскипевшего мозга ] тело не слушалось, хотя айзава даже не пытался двигаться. мысли не слушались, хотя айзава старался ни о чем не думать. только воспоминания о прикосновениях отпечатывались и возникали четко, и айзава, чтобы не потерять связь с реальностью, вспоминал все – дружеские объятия мика, поглаживания по голове мамы из детства, удары костяшек об плоть и кости, острые засосы на коже из кровати – но новее и свежее всех были прикосновения куроно, хотя они, казалось, были никакие и ни о чем. [ кроме боли ] вместе с прикосновениями вспоминался цвет его глаз. айзава видел его лишь однажды, но никак не смог оценить – тогда его голова была на это неспособна. вместе с его глазами вспоминался его голос. хроностазис говорил редко, хари – еще реже. лишь в самом начале куроно говорил что-то про кая, но после умолк. кажется, во время опиумного прихода айзава, не особо контролируя свою речь, спрашивал у него про чисаки и про исход битвы, но куроно промолчал. тогда айзаве было все равно. [ теперь уже было тоже ] но порой куроно говорил ему что-то и что-то спрашивал. айзава воспринимал лишь часть, помнил – еще меньше. он помнил, что куроно говорил тихо, и в голосе его можно было услышать все, что хотелось – от надежды до разочарования, от боли до безразличия. но шота редко что-то слышал. он помнил фразы: 'боли будет меньше' 'нам отсюда не выбраться' 'не умирай' и айзава старался. не ради него, конечно – плохо, правда, помнил, для чего, после двадцатых шприцов, но старался. в рассеянном свете пыльной лампы черты лица куроно казались гранеными. айзава знал, что через какое-то время он уйдет. вероятно, тогда, когда пик действия вещества внутри его тела пройдет, но он эти стадии не различал. время действия у каждого вещества было разным, и куроно был его часами. вот он вновь впивается в героя узкими змеиными глазами и ждет, почти не дыша. вот через какое-то время он тихо выдыхает, встает и направляется к двери. голова его наклонена, и он, должно быть, видит героя периферийным зрением, бросая на него черную рифленую тень. айзава чувствует жар внутри своего тела. его голос тихий и сухой. он выдыхает: — хари.