Эстетика внутренней смерти и возрождения

      Он сидел на скамье в практически безлюдном парке. Ветер лениво шелестел листьями еще зеленых, но уже кое-где начинавших желтеть крон высоких старых лип. Свежий воздух был пропитан запахами молодой осени. Предзакатное солнце играло лучами на черных ресницах парня, и его темно-карие глаза отливали бронзой в золотистом свете. Бледное лицо, резко контрастировавшее с иссиня-черными волосами, было непроницаемым; молодой человек был задумчив и смотрел будто в никуда. Его мысли были в хаосе, но в то же время сосредоточены на одном. Он думал не о себе, нет. Глубокие внутренние рассуждения касались того человека, что сидел рядом с ним.       Скрестив ноги и обняв себя за локти, худенькая девушка поёжилась от дуновения прохладного осеннего ветра. Её стройная фигура, некогда обладавшая лебединой величавостью, была ссутулена. Миловидное лицо выражало усталость: девушка была загнана собственными мыслями. В полуприкрытых глазах скрывалась гнетущая тревога, а в слегка опущенных уголках напряженных губ — печаль. Взор темноволосой девушки был опущен, когда молодой человек обратился к ней. Она подняла на него свои карие глаза, и теперь в них был отражен страх.       — Я хочу насладиться эстетикой твоей внутренней смерти, — заговорил он, глядя прямо перед собой, но не останавливая взор ни на чем конкретном, будто он смотрел сквозь пространство, отчего созерцать его было пугающе. Его голос звучал по-металлически холодно, однако где-то на подсознательном уровне чувствовалось, что слова, обращенные к небезразличному ему человеку, сидящему рядом, веяли теплом.       — Мне нравится наблюдать, как скрытые под внешней оболочкой миры рушатся. Красота хаоса для меня особый предмет созерцания. Позволь заглянуть мне внутрь.       Медленно проговорив эти слова, парень обратил взгляд практически черных, будто космические дыры, глаз в очи девушки, исполненные трепета.       — Твой театр, в котором тебе не пришлось выбирать роль, давно покрылся глубокими уродливыми трещинами; сцена с ужасными декорациями, но по всеобщему мнению признанные прекрасной мишурой, сцена, на которой ты привыкла выполнять одни и те же па под отнюдь не собственную музыку, обветшала и прогнила; твоя роль жалкая, и ты застыла в вечной позе арабеска.       Он говорил ровным тоном, и лицо молодого человека оставалось по-прежнему непроницаемым. Оттого, что понять его эмоции не представлялось возможным, трепет девушки лишь усиливался, и ее брови еле заметно изогнулись в испуге, а тонкие пальцы нервно сомкнулись вместе. Она сделала над собой усилие, чтобы не отвернуться, закрыв глаза и поставив невидимый блок внутренней боли и тому, кто ее вызвал.       Страх был ее спасителем, ей всегда было комфортно с ним жить. Она находила в нем спокойствие, ведь именно страх блокировал любые поступки, которые могли бы причинить ей, по ее мнению, боль. Но всегда ли, повинуясь воле собственного страха, она узнавала реальное...       — Сегодня ты станцуешь в последний раз. Позволь мне получить истинное удовольствие, наблюдая, как ты истекаешь кровью от стрелы, пущенной в самое сердце, сокрытый источник потенциала, который ты либо не смогла, либо не захотела открыть. Танцуй в последний раз, чувствуя эту невыносимую боль, — боль потери самой важной части самой себя. Ты не чувствовала этой боли раньше, когда тебя под общим наркозом лжи лишили лица и одели в белую пачку — эталон «правильности». Пусть эта рана кровоточит сильнее, пусть кровь течет до тех пор, пока из грязно-бурой не превратится снова в насыщенно-бордовую. Чувствуешь резь в груди? Это признак того, что ты еще жива и можешь противостоять своим бывшим хореографам. Я хочу увидеть твой самый красивый танец. Нет, не используй уже заученные схемы — они не сделают твое адажио оригинальным. Танцуй, ведь раненые делают это красивее. Я хочу насладиться эстетикой твоего внутреннего возрождения.