Ты все знаешь.

-Что-то хотел мне сказать? Равнодушный голос в трубке. Не наигранно-равнодушный, который Франция уже так привык слышать. Здесь уже проскальзывает искреннее раздражение человека, которого по пустякам отвлекают от чрезвычайно важного дела. -Ты теперь с ним? – только тихо и мог выдохнуть Бонфуа, стискивая трубку побелевшими пальцами. -А тебе есть до этого дело? Молчание. Слышно, как гадко тикают часы. Любой звук сейчас раздражает, и француз еле сдерживается, чтоб не зарядить вазой, стоящей на маленьком столике возле дивана, в эти чертовы часы. -Я серьезно. Какое тебе должно быть дело? Я же не твоя пара, — спокойно добавляет Алиса, — Не забивай свою голову, тебе это не идет. -Подожди, — на миг тот испугался, что англичанка сейчас бросит трубку, — Подожди. Скажи мне просто, почему. Чем он лучше меня?! Какого черта? Столько лет, и все насмарку? И лишь несколько слов этого ублюдка, и она готова побежать с ним на край света? -Я должна отчитываться перед тобой в причинах? -Хватит уже! – исступленно рычит в трубку, — Неужели ты неспособна даже сейчас соизволить мне хоть что-то объяснить? -Способна. Но просто нет желания, — Франциск, кажется, видит, как та пожимает плечами и потягивается. -Тогда я попытаюсь понять сам, хорошо? – нервно усмехается, вздыхая, — Я люблю тебя. Я делал все, чтоб быть с тобой, но ты никогда ничего не позволяла, верно? Появляется этот молокосос, и ты сдаешься в мгновения. Как факт я это принимаю, но понять причину не способен. -Вот видишь, — голос Алисы, кажется, пропускает нотки разочарования, — Ты даже не можешь понять, почему. А я уже устала повторять тебе одно и то же. Ты никогда не умел ждать. Кто из нас быстро сдается – так это ты. Француз умолкает, в который раз пытаясь осознать сказанное Англией. Да, он слышит это не впервые. Едва он вдохнул, собираясь ответить, девушка его снова опередила: -Ничего не позволяла? За время того, как ты «делал все, чтоб быть со мной», ты успел побывать в отношениях с половиной Европы. -Ты как всегда все себе надумала. Чего и следовало ожидать. -Все-все? Изволь не строить из себя безответно влюбленного беднягу. Ты всегда был готов найти мне замену. И успешно ее находил, едва я давала отпор, не так ли? -Замену? – француз откинулся на спинку дивана, прикрывая глаза, — Ты знаешь, никто и никогда не будет способен заменить мне тебя. И что мне оставалось, когда я слышал категоричный отказ с пожеланиями меня больше и близко не видеть? -Действительно, и что ему оставалось? Разумеется, никаких вариантов – только тащить в свою постель кого попало. -Ты редкостная эгоистка, милая. Сначала даешь от ворот поворот, а потом удивляешься, что я ушел к другой? -Вот именно. И тому, что с таким отношением ты смел говорить мне что-то о любви. Слишком откровенный разговор. Киркланд не позволяла себе так разжевывать причины размолвок. Обычно она злилась молча, ожидая, пока до этого пустоголового хоть что-то дойдет. Вздохнув, девушка добавила: -И мне это жутко надоело. -Тебе надоело? – теперь уже в голосе Бонфуа звучит неподдельное изумление, — Ты ни разу даже не попыталась ответить мне взаимностью, показать, что я хоть немного тебе дорог! Тебе не кажется, что носить титул исключительно раздражающего и навязчивого элемента, который готов по звонку рвануть за тобой на край света – не слишком лестно? -А кто просил тебя носить этот титул? – Англия вздохнула, словно находила глупым объяснять такие простые вещи, — Это ты хотел быть со мной. Я и не думала заставлять тебя что-то подобное делать. -Но когда я прекращал, ты обвиняла меня. Отлично! – Франция разражается истеричным смехом, — Женщина, ты вообще себя слышишь?! -Прекрасно слышу. Ваза все-таки полетела на пол, задетая нечаянно, когда Бонфуа закинул на столик ноги, свободной рукой комкая листы газеты. -Но почему именно он? -Я уже все тебе сказала. Он умел ждать. А я, — на этом моменте прозвучал приправленный наигранной издевкой смешок, — А я не хочу брать себе что-либо, уже пользованное. Прошедшее по стольким рукам и гордое этим, понимаешь? Для него я по-настоящему единственная. В моем сердце нет места никому, кроме тебя, дура, и ты же прекрасно это знаешь! -Я могу быть уверена в его верности. И он всегда будет мне предан. И еще ты прекрасно знаешь, что будь ты моей, я был бы предан тебе не меньше. На другом конце провода – тихий всхлип. Алиса, неожиданно судорожно вздохнув, еле слышно добавляет: -Я люблю тебя, ублюдок. Короткие гудки. Она все же сказала это. Сказала, лишь бы нарочно сделать больней. Дать лучше прочувствовать Франции свою вину. Да, уж что она умела, так это заставлять чувствовать себя виноватым. Несколько часами после двое сцепились в коридоре особняка Англии. То ли целовались, то ли намеревались друг друга придушить, вгрызться зубами так, сколь возможно. Заламывая друг другу руки, еле удерживая равновесие. -Сука, — срывающимся от злости голосом шипит сквозь зубы Франция, заваливая девушку на пол, — Я тебя ненавижу. Алиса усмехается, стискивая пальцы на светлых волосах своего давнего друга так, что тот едва ли не замычал от боли. -Меня должно это волновать? -Вовсе нет. Это просто факт, на заметку. -Прощай, — ровным голосом бросила Киркланд, прикрываясь одеялом, покуда француз натягивал брюки. -Прощай, — кивнул Франциск, поднимаясь. Замер, пересекшись с ней взглядом. Ты же знаешь, я люблю тебя. Так, как никогда твой паршивый Джонс тебя любить не сможет. Неуверенный шаг в сторону выхода из спальни. Останови меня, ради бога. Ты же знаешь, я не смогу без тебя. Бонфуа медленным шагом шел уже по улице, не слишком веря в то, что все закончилось. Все. Закончилось. Больше не будет его любимой Алисы, девушка сама решила стать чужой. Вопреки всему. Сама Киркланд тихо рыдала, скорчившись на кровати. Это минутная слабость, это пройдет. Просто всегда тяжело отказаться от старой привычки. Особенно если эта привычка – какой-то человек. Франциск же просто придет домой, набрав чей-нибудь номер, как и делал всегда. Ведь всего лишь нужно забыться. Зачем врать самому себе? Он сможет...