Открой глаза и посмотри — жизнь прекрасна

      Он чувствует себя распределённым в чёрной пустоте, существуя вне осязаемого материального пространства. Лишённый тела, лишённый способности видеть, полностью глухой. Выброшенный из пространства и времени, из этой вселенной. Ни живой, ни мёртвый — лишь разум, обречённый на скитания среди эфемерных мыслей, в этой проклятой сенсуалистической, бездонной пустоте. Будто созданному бессмертным не дано умереть. Он никак не может понять, почему всё ещё не конец.       Тьма, поглотившая тепло и свет, оставила вокруг только холодную пустоту, в которой даже надежда кажется бессмысленным броском в бездну.       Почему он не остался лишь кодом, протянувшимся в бесконечном пространстве оживлённой-незримой энергии, существующей внутри проводов? Вместо этого путаная осмысленность, обрывки первозданной осознанности постепенно собираются воедино, словно разбросанные песчинки, но этого всё равно недостаточно, чтобы стать чем-то цельным. Затерянный в цифровой вселенной, объятый молчанием и тишиной, он неспособен достучаться до живого мира, где жизнь продолжается без него, а звуки происходящего порой достигают его без привязки к источнику — чужие, далёкие, почти неразличимые. Время стало его единственной ценностью. Совершенно нереальной. Но здесь и сейчас — пыткой.       Цепляясь за осознание времени, без возможности его отсчёта… он пытается распознать что-либо вокруг, но в то же время обнаруживает себя ограниченным извне.       Он способен слышать издалека, но это не его собственный слух. Наконец к нему приближаются шаги. Нечто тоскливо-знакомое, что называют родным. Он постепенно осознаёт и даже чувствует происходящее. Пока ещё не полностью. Обрывками, вспышками. Это напоминает пробуждение от глубокого сна.       Прикосновение к щеке. Чувствительность сенсоров вибрирует, распознавая тепло. Он согласился бы остаться брошенной сломанной куклой, что не просит, не двигается, не говорит, — лишь бы избавиться от этого бесконечного пребывания в пустоте.       Он испытывал это ощущение вечность назад…       Хочется закричать. Хочется, чтобы он услышал.       «Что было сказано сделать…» — доносится чистый звук знакомого голоса.       Раздражение, бескомпромиссность… и боль. Интонации последовательно автоматически считываются в вибрациях.       «Вернуть всё как было!»       Где-то перед ним живой настоящий полушёпот-полухрип. В голосе единственного человека, безотносительно проявившего к нему привязанность, густая тяжесть и гнев.       Руки Чэна. Голос Чэна.       Чэн — это…       # /*brother*/.       Рука скользит по голове, и его тихий голос звучит совсем рядом. Его тембр становится мягче, но тяжелее, пронизанный глубоким чувством с плотностью свинца: «Больше ничего плохого не случится, Тянь».       _HeTian       Чэн пришёл к нему, пришёл за ним. Он ему нужен.       Но Тянь не может ответить — его сознание сейчас далеко.       До тех пор, пока его глаза не откроются снова.

⊹⊹⊹

      Светлые оттенки знакомого интерьера не создают безмятежность — только делают тишину заметнее. Квартира, в которой Тянь прежде проводил редкие часы вне службы, отрезана от сети и внешнего шума. За стеклом город продолжает мелькать, переливаться рекламой, двигаться по своим бесконечным маршрутам. Здесь же — белые стены, ровный свет, гладкие поверхности и ни одного лишнего сигнала.       Тянь стоит босиком, чувствуя своё тело заново. Чувствуя, ведь оно не стало новым. Бледный торс в отражении стёкол, словно благородный камень, опутан извилинами шрамов — спайками новой кожи. Под которой течёт алый тириум. Он будто собран из лоскутов с причудливым узором, доходящим до самых кончиков пальцев. Слишком аккуратно, чтобы назвать это уродством. Слишком заметно, чтобы забыть.       Полированное фортепиано неподалёку, удерживая на крышке бледное отражение его рук, едва Тянь кладёт пальцы на клавиши. Под «растрескавшимся» рисунком кожи рождается знакомый мотив — осторожный, чистый, почти безжизненный.       Звук медленно вытаскивает его из синего молчания.       Из вязкого состояния, в котором ни черта не чувствуешь. Ни хорошо. Ни плохо. Вообще никак.       Наномиты в его крови гасят всплески, стирают острые углы реакций. Их функция почти похожа на человеческие гормоны: держать внутреннее равновесие, позволять ему быть ближе к людям, чем любой другой машине.       Но сейчас это равновесие напоминает наркотик.       Синий статус — долгожданный, навязанный, чужой, — пропитавший его, как отрава. В нём Тянь едва осознаёт самого себя. Будто кто-то выкрутил чувствительность на минимум, а потом оставил его сидеть внутри собственного тела и ждать, пока всё снова начнёт значить хоть что-нибудь.       Проведя кучу времени в стенах Киберлайфа за бесчисленными тестировками, Тянь пронизан проводами, законтролен, прочёсан испытаниями, прослежен, разобран, выпотрошен до винтика и вновь собран.       Теперь он не отличается от гражданского андроида: все полномочия срезаны в лучшем случае до помощника секретарши. И наконец оставлен в стенах своей квартиры — из утиля на удалёнку. Система фиксирует и контролирует, как слаженно работает его тело. Но в отражении видна лишь тень его прежнего.       Часы бодрствования плавно сменяются временем для самоорганизации системы в режиме «сна».       Отдых его системы — его сны как медитация — cовершенная простота. Сновидения Тяня — всегда балансировка системы в гармоничном пространстве его собственного мира.       Случайные объекты распадаются и собираются заново, подчиняясь идеальному порядку. Движение света по гладким поверхностям. Рождение сложных форм, изменение, исчезновение без единого лишнего движения. Иногда сознание воспроизводит природные явления — до последнего субпикселя.       Закат над пустой планетой. Гроза, растянутая от горизонта до горизонта. Прилив, накрывающий чёрный берег. Рассвет там, где ещё никто не успел оставить след. Никаких людей. Никаких технологий. Никаких приказов. Только отстранённое наблюдение и безупречный порядок. Даже если теперь он знаком с кошмарами наяву.       Теперь глаза Тяня открыты, и сны снова чистые. Почти как прежде. Но вместе с этим приходит опустошение. Ему не хватает эмоций так, как людям не хватает воздуха.       Тянь знает, что такое дыхание. Он дышит не потому, что нуждается в кислороде, а потому что телу требуется дополнительное охлаждение. Воздух проходит через него, снижает перегрузку, возвращает внутренние системы в норму.       С чувствами оказалось почти так же. Будто внутри слишком жарко. Будто чего-то не хватает, чтобы снова стать наполненным.       После возвращения домой в разрозненных видениях появляется новый независимый элемент — человек с рыжими волосами. Он не очередная картина перед глазами, он такой же наблюдатель, как и Тянь. Однако с ним невозможно взаимодействовать. Видение, едва потревожь которое ускользнёт от прикосновения, словно ошибка визуализации.       Тянь совершенно один, предоставлен себе самому. Одиночество способно отравить сверхскоростные мозги мыслящей машины, пробывшей в пустоте бесчисленное количество миллисекунд. Бездействие, как ржавчина, разъедает его безупречную синеву сознания. Каждым новым швом под кожей, каждым проверенным соединением заново собранного тела Тянь ощущает, как ему не хватает... чувств.       Тянь знал жизнь до него.       Теперь знает, как ощущается выживание рядом с кем-то.       Он знает, что обретёт недостающую часть себя, когда они встретятся снова. Будто утраченное находится в чужих руках. И теперь это больше не Чэн.

⊹⊹⊹

      Пограничье Эко-Сити.       Несколько этапов, отделявших Тяня от момента, когда он снова сможет надеть форму Ведомства, пройдены.       Сегодня на нём снова дорогой костюм вместо униформы андроида. Тёмная ткань лежит на плечах слишком ровно. На груди — треугольный значок, холодный и блестящий, будто его только что достали из упаковки.       Всё возвращается на круги своя.       В отражении лифта он выглядит безупречно. Именно поэтому смотреть на себя ему неприятно.       Боевые параметры восстановлены, но Тянь чувствует себя так, как если бы его посадили внутрь старого телевизора и накрыли экраном. Как будто кто-то за его глазами переключает картинки. Звуки сперва глохнут, потом возвращаются слишком чёткими. Свет режет по глазам плоскими полосами. Собственный голос кажется чужим — чистым, ровным, без единой трещины, а вместо тириума тело забито густой белой ватой.       Он был паинькой. Не спорил. Не ломал замки. Не лез в закрытые сегменты сети. Не пытался вернуться к делу Мо Гуаньшаня, хотя имя это всплывало в нём с такой настойчивостью, словно застряло между рёбрами.       За послушание ему вернули костюм. Но не работу.       Никаких выездов и самостоятельных решений, ничего без ведома Чэна. Несколько недель без единой задачи Тянь существовал в стерильном промежутке между «восстановлен» и «допущен» — пока он был образцово послушным.       Коридоры тюремного комплекса будто вырублены внутри гигантского серого куба. Пол, стены, потолок — всё одного цвета, одной температуры, одной степени равнодушия. Необработанный бетон тянется во все стороны, грубый, пористый, с трещинами, тёмными потёками и ржавыми разводами, словно здание годами медленно кровило по швам.       Пространство ломается на уровни, платформы и переходы. Прямоугольные порталы повторяются один за другим, уходят в глубину и снова выводят к таким же коридорам.       Портал. Коридор. Платформа. Лестница.       Портал. Коридор. Платформа. Лестница.       Словно комплекс однажды зациклился и с тех пор не умеют строить ничего нового.       Тусклый свет просачивается сквозь узкие щели в перекрытиях. Он не освещает — только выхватывает из полумрака края лестниц, квадратные колонны, холодные металлические поручни. По обе стороны тянется ряд камер, где вместо решёток — толстое белое стекло, матовое, почти молочное. За ним угадываются нары, слив в полу, три бетонные стены. Здесь нет мебели и вещей и пространства ровно столько, чтобы человек мог сесть, лечь, пройти три шага — и не забыть, что он заперт.       Тянь идёт размеренно, не ускоряясь. Его шаги почти не слышны на шероховатом полу, но комплекс всё равно отвечает ему глухим эхом, будто где-то внутри бетона двигается что-то большое и пустое.       Несколько камер остаются тёмными. Другие наполнены неподвижными силуэтами, которые не подходят к стеклу и не смотрят наружу. Здесь никто не кричит. Даже тишина выглядит дисциплинированной.       Потом свет в дальнем секторе меняется. Становится гуще. Краснее.       Тянь останавливается у последней камеры. Белое стекло от прикосновения его ладони медленно оживает. Матовая поверхность расходится мутной волной, истончается, пропуская внутрь тусклый свет.       И за ней — Мо.       Сначала Тянь видит только рыжую голову, склонённую к плечу. Потом — острые колени, выпячивающие из-под робы, подтянутые к груди. Потом — мяч.       Мо сидит на нарах и отбивает его о стену.       Тук.       Ловит.       Тук.       Снова бросает.       Мяч возвращается точно в ладонь. Ровный, тупой звук. Как пульс человека, который научился не ждать ничего хорошего.       Тянь смотрит на него слишком долго. Мо изменился. Нет, не так. Его будто выключили не до конца.       Оставили тело — ржаво-оранжевую робу, разбитую скулу, кое-как перебинтованные пальцы. Всё остальное будто вытащили. Злость. Движение. Готовность вцепиться в горло. Привычку смотреть на Тяня так, словно тот был худшим, что случилось с ним после конца света.       Мо поднимает глаза. Их взгляды встречаются.       Тянь ждёт. Хоть чего-нибудь. Матерного жеста. Усмешки. Оскала. Любой реакции, которая докажет: Рыжий всё ещё здесь.       Но Мо только скользит по нему взглядом, как по стене или по охраннику. Как по отражению в стекле. И снова бросает мяч.       Тук.       На этот раз Тянь слышит звук слишком громко: кажется, что кто-то бросил его прямо ему в грудь.       И теперь Тянь только и может, что просто стоять и смотреть. Всё, что он собирался сказать, отходит на второй план. Его взор медленно проходит по Мо — от разбитого лица до босых ступней на холодном полу, — словно одного взгляда достаточно, чтобы рассчитать масштаб катастрофы. Но перед ним не тот Мо, которого он помнит.       Мо выглядит так, как если бы его тело побывало под прессом. Возникает ощущение, что кто-то задался целью превратить его в одно сплошное ходячее предупреждение: пластина в челюсти, винты под кожей, старый перелом рёбер, который сросся неправильно.       Вывих запястья. Следы повторных ударов по грудной клетке. Бока отбиты так, будто к ним возвращались снова и снова.       Внутренние повреждения. Несколько лет здоровой жизни списаны, как расходный материал.       Тянь отключает прогноз, не дочитав.       Мо медленно поднимается с нар механически, с видом человека, чьё тело не болит или вообще больше не имеет к нему отношения. Но, сделав два шага к стеклу, он меняется. Подтягивается едва заметно. Расправляет плечи через боль, и взгляд становится острее.       Ощетинивается.       Худой, избитый, с неподвижной половиной лица — и всё равно держит оборону через нападение, как загнанный зверь, стоит на своём клочке пространства, у которого за спиной больше ничего нет.       — Что с тобой сделали? — говорит Тянь.       Мо поднимает на него взгляд. Несколько секунд просто смотрит. Потом криво усмехается — только одной стороной рта. Вторая после операции почти не двигается.       — Надо же. Ещё один.       — Мо Гуаньшань, ответь.       — Что со мной сделали? — передразнивает Мо. Голос скрипит, будто в горле осталась ржавая проволока. — Говори конкретно, следователь. Тебя интересует, били ли меня?       Он указывает на себя ладонью с мячом.       — Или хочешь спросить, насиловали ли меня?       Тянь не отвечает. Потому что впервые за долгое время не знает, какой ответ будет правильным.       Мо показывает зубы — неровно, зло, почти без улыбки.       — Видимо, я ещё недостаточно удобный.       На Тяне — дорогой чёрный костюм, без единой складки. На Мо — выцветшая оранжевая роба, бинты в бурых пятнах и чужая кровь под ногтями. Один выглядит так, будто его только что выдали из упаковки. Второй — как вещь, которую слишком долго пытались сломать.       Закон умело сохраняет ценное. Починил, откалибровал, отполировал и вернул в строй.       Только Мо никогда не был ни для кого ценностью.       — Надо же, как новенький.       Мо склоняет голову набок, разглядывая его с той же мерзкой подробностью, с какой Тянь только что изучал его самого.       — Новый корпус, старая память? Удобно.       Он криво усмехается.       — И как оно — носить чужие воспоминания и делать вид, что ты всё ещё тот же?       — Гуаньшань. Это я.       Тянь чувствует, как внутри него что-то срывается с креплений. Не аварийный сигнал. Не системная ошибка. Хуже.       Понимание, которому некуда деться.       Это похоже на катастрофу, которую он видит с берега. Тонущий корабль. Бурлящая вода накрывает с головой, вливается в горло и заполняет внутренности. А Тянь стоит слишком далеко, как сторонний свидетель, понимая, что ничего не смог. И никакой силы не хватит, чтобы развернуть течение.       Бесчувственная гладь сознания трескается. Не резко и почти бесшумно.       Словно внутри него одна за другой рвутся тонкие связки, на которых держалось всё остальное: расчёт, контроль, дистанция, право считать чужую боль сопутствующим ущербом.       Изо дня в день Тянь строил планы, принимал решения, выбирал между плохим и худшим. Погрешность в расчётах ломала чужие жизни.       Сейчас сопутствующий ущерб стоит перед ним за толстым стеклом.       С разбитой челюстью. С пустыми глазами. С мячом в руке.       И Тянь вдруг понимает, что пришёл слишком поздно. Им не о чем больше разговаривать.       Мо уже отвернулся. Снова сел на нары и вновь поднял мяч.       — Потерпи ещё немного.       Не обязательно быть услышанным, чтобы сказать.       Мо не оборачивается.       Тянь проводит напоследок ладонью по стеклу. Белая поверхность под пальцами холодная и гладкая. Стекло снова мутнеет, затягивая Мо белёсой пеленой.       Тянь разворачивается. Ноги ведут его сами. Он проходит коридор, затем следующий, спускается лифтом на уровень ниже. Не ускоряется и не оглядывается. Движения собранны в порядке инерции.       Только внутренние сигналы больше не складываются. Внутри поднимается что-то красное, густое, чужое.       Не ярость.       Не вина. Он чувствует себя так, будто его разорвали по швам и оставили стоять, пока всё содержимое медленно вываливается наружу. И от этого почти захватывает дух. Потому что раньше он не знал, что способен на такое. Не знал, что чужая разрушенная жизнь может пройти сквозь него, как раскалённый стержень, и оставить дыру, которую не закрыть ни одним балансиром.       Дверь управляющего тюрьмой распахивается перед ним слишком резко.       Тянь входит не постучав.       Синий системный интерфейс мигает последний раз, преображаясь в чёрно-красный.       — К вам есть дело, — говорит он.       Голос ровный.       Но в нём уже нет ничего ровного.

⊹⊹⊹

      Это была плохая идея. Не ошибка. Ошибки происходят случайно. Тянь пошёл туда и намеренно встал на мину.       Требовать объяснений у начальника тюрьмы не по рангу. Не в его нынешнем положении, когда каждое лишнее движение, каждая вспышка будут зафиксированы, а право на самостоятельное решение ему ещё не принадлежит.       Но Тянь всё равно потребовал.       Стоял перед управляющим так близко, что тому пришлось запрокинуть голову, и методично вбивал вопросы один за другим — без права съехать, промолчать или выставить его на хуй вместе с охраной.       Кто перевёл Мо Гуаньшаня в этот сектор.       Кто допустил медицинское заключение без внешней проверки.       Кто отвечал за охрану.       Кто видел записи с камер.       Где они сейчас.       Ему отвечали уклончиво. Лишь потому, что сначала он зашёл с компромата. Не по процедуре: бросил настолько жирный гнилой кусок, что тот почти перестал быть намёком.       Тянь не повышал голоса. От этого становилось только хуже.       Его ненавидели не за положение, не за должность. Должность — просто вывеска. Ненавидели за память, в которой слишком много чужих грязных рук. И конечно, не за манеры. Характер — дело программируемое.       Для сильных мира сего само существование Тяня было помехой, миной замедленного действия.              Слишком самостоятельный.       Слишком информированный.       Слишком опасный.       Он видел чужие дела изнутри. Знал, кто платил, кому и за что. Кто подчищал отчёты и кто закрывал глаза там, где находили тела.

⊹⊹⊹

      …На второй входящий вызов Тянь всё же отвечает.       Голос Чэна режет линию прежде, чем успевает раздаться приветствие.       — Ты где?       Тянь молчит.       Он уже знает. О его визите. О разговоре с управляющим. О красном сигнале в системе. О состоянии, которое Тянь не смог-не пытался скрыть достаточно хорошо.       Тянь отключает связь. Это не был разговор, это был вызов.       В интересах самого Тяня увидеться с Чэном как можно скорее.       Раньше вход к нему не требовал разрешения. Тянь мог войти без стука, перебить совещание, если считал дело срочным. Присутствовать рядом, как тень.       Теперь перед ним внезапно вырастает охранник. Старый служебный пёс с чрезмерно развитыми инстинктами и слишком навязчивой бдительностью. Он делает шаг вперёд, перекрывая собой даже обзор.       — Стоять на месте.       Тянь спокойно останавливается посреди большого пространства кабинета. Замечает сразу: на запястье Чэна вспыхивает крошечный красный огонёк. Он прекрасно понимает, кому адресован сигнал.       Красный.       Как его собственное состояние, одним щелчком провалившееся из тревожного в глубокое, вязкое бордо.       — Даже не двигайся, парень, — предупреждает охранник. — В таком состоянии ты к нему не приблизишься. Ни шагу дальше.       Тянь смотрит на руку у кобуры. Потом поднимает взгляд — прямо в глаза.       — Проваливай, — доносится голос Чэна. — Оставь нас.       Охранник не спорит. Только задерживает на Тяне долгий взгляд: пытается решить, насколько опасна угроза перед ним, готовый стоять до конца, даже нарушив приказ. Потом всё же отступает. Послушно сваливает.       Чэн стоит у стола, не сняв пиджак. Лицо спокойное. Слишком спокойное.       Тянь подходит ближе.       Личностный рост сопряжён с преодолением негативного опыта — так это сформулировали в отчётах. Поэтому его не обнулили до стерильности, не выжгли пережитое вместе с ошибками. Его память сохранена целостной. Он редкий экземпляр, которому позволили остаться собой, несмотря на то, что прав владения нет ни на собственное тело, ни даже на данные внутри него.       Эта блажь дарована волей одного-единственного человека. Поэтому Чэн абсолютно особенный.       Они видятся с глазу на глаз впервые с момента возвращения Тяня в сознание. Раньше Чэн даже не показывался. Разгребал последствия, купаясь в дерьме в одиночку.       Сейчас он кристально трезв и зол до костей — как тлеющий пожар, который слишком долго держали под слоем пепла.       — Решил дебоширить как раз в тот момент, когда мы под прицелом? — Чэн в такой ярости, что шипит сквозь зубы.       Тянь молча ловит его внимание.       — Того человека там быть не должно. Он там из-за тебя?       Эмоции Чэна для него, пусть это и ярость, лучше, чем вечная невозможность вытащить его из запоя. Во взгляде непроглядный мрак и алкогольная интоксикация.       — Я должен перед тобой отчитаться?       Тянь остаётся стоять спокойно. Ответа он не ждёт. И так всё оба понимают.       — Чэн, когда я вошёл в двадцать первый район, то был готов… ко всему. Это был мой сознательный шаг и ответственность… Но ты хотел избавиться от Мо?       У Чэна дёргается скула. Он сдавливает пальцами виски — нарастающая мигрень читается в этом жесте слишком ясно.       — Даже не начинай, блядь. Из всех людей ты выбрал именно начальника тюрьмы, который на дух андроидов не переносит. Твоё существование для него уже красный флаг.       Тянь продолжает молча стоять перед ним.       — Документы я уже подготовил.       Чэн медленно поднимает на него взгляд.       — Какие. К хуям. Документы.       Тянь неподвижен. Ни один сигнал на лице не выдаёт о принятом решении.       — Не говори мне, блядь, что, пока ехал, уже успел накатать свою чернуху. Ты хоть представляешь, о чём говоришь? Отменить перевод... Отменить решение суда... Из-за чьей ошибки? Твоей или, может быть, моей — скажи-ка на милость?       Он делает короткую паузу.       — Нет.       Отрезано. Твёрдо.       Потеря имиджа, конечно, делает его день совсем кислым.       — Нет, — повторяет Чэн, и от этого слова в воздухе становится теснее. — Можешь идти.       И Тянь знает лучше кого бы то ни было: если Чэн дважды сказал «нет», это значит «нет». Без шансов. Без обходных путей.       — Не могу.       — Ещё как можешь. — Чэн кивает подбородком в сторону двери. — Будешь делать, как я говорю. Ни шага в сторону. Возвращайся.       — Оставляешь под домашним арестом? — Покорность выходит безупречной. Поэтому особенно фальшивой.       — Исправь это, если не хочешь снова оказаться в разборе. — Чэн постукивает пальцем по циферблату часов. — Во-первых, я жду от тебя рациональности. Во-вторых, не доставляй мне проблем. Твой парень там по закону.       Тянь скользит взглядом по кабинету — медленно, без интереса — и снова упирается им в Чэна.       — Я нерационален? — переспрашивает он, будто пробует это слово на вкус. — Ты лучше других знаешь, что создавал меня совсем не рациональной машиной.       Он делает вдох — привычный, охлаждающий, почти ненужный.       — Даже это тело, — Тянь поднимает руку, делает движение, — будто создано не для того, чтобы быть машиной. Иначе бы мне было очень просто следовать приказам.       Тянь видит, как по лицу Чэна пробегает тень: не злоба и не раздражение — затаённая боль, слишком давно приручённая, чтобы выдать себя полностью.       — Поэтому просто оставь это мне. Пожалуйста. Помоги мне один раз, Чэн. И больше никаких просьб.       Чэн молчит. Тянь вновь замечает, как у него едва заметно меняется лицо: не само выражение даже — настройка. Челюсти сжимаются крепче. Взгляд опускается на его поднятую руку и задерживается там на долю секунды дольше, чем нужно. На теле, которое Чэн сам когда-то разрешил собрать именно таким.       Чэн никогда не отводит глаза в противостоянии. Сейчас отводит, всего на миг. Потом медленно вдыхает и упирается собранным взглядом обратно, чтобы отказ звучал как поставленная точка.       — Ответ — нет, — повторяет он глухо. Уже не как решение, а как дверь, которую он держит плечом изнутри.       Тянь ждёт ещё несколько секунд, потом тихо говорит:       — Увидимся дома.       И выходит.       Он не остановится.       Он нашёл его. Сломанную иголку в стоге сена.