Господин Собака

      Город тонет в кислом неоновом свете вывесок и слишком ярких витрин, что режут глаз своим кривым блеклым отражением реальности. Звезды тонут в темных лужах, растворяясь и расплываясь радужными подтеками бензина, и там, выше зеркальных небоскребов, остается совершенная бесконечная тьма, которую хочется выпить до дна, позволить ей заполнить все естество внутри, дать растечься по венам прохладной концентрированной свободой. Ничто не подходит для этого сколько-нибудь лучше. И, возможно, это единственный способ ощутить свободу в этом душном городе, что незаметно запирает тебя в клетку. А может, эта тьма — яд? Может, если попробовать ее хоть каплю, она убьет тебя? Разъест внутренности до бесформенной склизкой массы? Скорее всего, ты даже не сразу поймешь, что умираешь. А потом будто что-то неуловимо поменяется, начнет жечь изнутри, поставит на колени, заставит скулить и молится богам, давно оставившим наш мир. Так выглядит и твоя свобода. Это то, чего ты так искренне желаешь? Ты всегда был жалок. Опуститься на колени даже перед смертью — глупо. Ты всегда был трусом. От мыслей о тебе меня всегда начинает мутить.       Начинается липкий дождь. Он скатывается по блестящим бокам небоскребов, затем по моим волосам и лицу, оставляя влажные дорожки. Сегодня холодно и зябко, но я лишь убираю руки, затянутые в черные перчатки, в карманы и неприязненно коротко вздыхаю. Рыжие волосы быстро намокают, длинная челка начинает щекотать нос, но, за те несколько минут, которые ноги несут меня через толпу, мне уже становится все равно. И на дождь, и на то, что рубашка под пиджаком начинает липнуть к плечам от влажности. В голове просто не остается места для таких обыденных вещей. Ты — как паразит, стоит только вспомнить о тебе хоть раз — сразу же цепляешься за мысли. Будто единственное, что тебе нужно, помимо смерти — это то, чтобы они принадлежали тебе. Чтобы я принадлежал тебе. А я ненавижу тебя так сильно, что даже под проливным осенним дождем у меня горит вся грудная клетка изнутри, и пальцы судорожно сжимаются в кулаки. Ты всегда вызываешь у меня лишь желание врезать по твоей мерзкой самодовольной роже, по твоим тонким губам, что растянуты в почти что снисходительной ухмылке, почувствовать, как под костяшками сминается и лопается тонкая бледная кожа. Как каплями выступает кровь, как она начинает стекать по подбородку, пропитывая извечные бинты на твоей шее, оставляя причудливые узоры на белом воротнике рубашки. Я хочу избить тебя до полусмерти. Я хочу больше никогда не увидеть тебя в своей квартире, никогда больше не услышать твоего насмешливого голоса, никогда больше не бродить по улицам в темноте, избегая встречи с тобой. Я не боюсь тебя, не боюсь, я просто хочу, чтобы ты, наконец, совершил свой чертов суицид! Я самолично накину тебе на шею петлю, затяну и толкну ногой табуретку, я собственными руками буду держать твою голову под водой, пока ты не захлебнешься, я самолично наберу воды в ванну и вскрою тебе вены от запястья до локтя… Только отпусти меня, отпусти меня наконец!.. Я не боюсь тебя, но каждый раз оттягиваю время нашей очередной встречи как можно дальше. Ты занял все место в моих мыслях, ты занял мою квартиру, ты будто тянешься поглотить меня, сделать очередной своей тенью, еще одной своей маской.

Этой тряпкой, что он сам скроил без холста и лекала.

      Я переминаюсь с ноги на ногу перед собственной дверью, не решаясь зайти. А затем зло сплевываюв темноту, и рывком открываю ее, перешагиваю через порог. Ты все еще гость здесь. Должен быть им. Не могло все зайти настолько далеко. Я не могу тебе проиграть в очередной раз.

Псы живут в домах, оставленных людьми.

      Темный коридор, слабо освещаемый только фарами проезжающих машин и уличными фонарями, свет которых резкими полосами плывет по стенам. Я прохожу мимо этих причудливых узоров почти на цыпочках. Но весь дом замер, и шаги звучат гулко, будто бы здесь нет никого и ничего, кроме меня. Но это самообман: из-под приоткрытой двери напротив выползает слабый желтый свет включенной лампы. Я закрываю глаза в надежде, что этот свет исчезнет, но даже сквозь сомкнутые веки он вновь находит меня. Подавляю вздох, ведь ты здесь, и ты услышишь, выпрямляю спину и вхожу, силком скривив уголок рта. Пальцы предательски подрагивают. Но стоит мне увидеть твое лицо, почти сонное, на половину тонущее в шумящих сумерках, что было по-настоящему красивым лишь ту секунду, которую ты не замечал меня, мои трясущиеся руки только усиливали огонь, сжигающий меня изнутри. Ненависть за собственную слабость умело трансформировалась в ненависть к тебе. Ты улыбаешься лениво, ты смотришь так, словно видишь меня насквозь. Нога на ногу, вся твоя поза — кристальное спокойствие. Тебе кажется, что ты здесь хозяин. Ты чувствуешь это почти на уровне инстинктов.

Господин Собака, Господин Собака Глядит на все с невозмутимостью дворецкого.

      Мне хочется убить тебя прямо сейчас, завершить эту игру, придуманную тобой исключительно ради развлечения. Но вместо этого я подхожу к тебе ближе, а ты тянешь меня на колени так близко к себе, что я чувствую твои каштановые пряди, на своих щеках. Шляпа падает на пол. Я бью наотмашь, тыльной стороной руки, а ты смеешься — я делаю это каждый раз, но каждый раз это заканчивается одинаково. Ты прижимаешься губами к моей шее, и я вновь жду ледяного, как змеиная кожа, прикосновения. Но твои губы теплые, почти горячие. Сколько раз я чувствовал, как при этом жесте кровь бежала за воротник, задерживаясь в ямочках ключиц — столько же раз, сколько я избивал тебя до тех пор, пока тебе это не надоедало, и ты хватал меня за руки до синяков. И глаза твои тогда начинали блестеть безумно, лихорадочно. Сегодня крови нет. Ее давно уже не было. Я смирился? Этого никогда не будет. Ты поднимаешь голову, наши глаза встречаются. И весь мир затихает: исчезают машины, исчезает тусклая лампа. Раньше наша молчаливая борьба продолжалась очень долго: твои карие глаза не меняли своего лживого пренебрежительного спокойствия, мои, синие, не теряли своей яркой ненависти. Ты всегда рано или поздно заканчивал эту борьбу, подминая меня под себя и кусая в основание шеи. Но сегодня это сделал я — длинно поцеловал в губы, жестко прикусывая нижнюю губу. Ты резко дергаешь меня за тонкий ошейник так, что черная кожа болезненно врезается в кадык, скользишь пальцами по запястью в перчатки, снимая одну, затем другую. Голые руки кажутся неприятно уязвимыми, под ошейником саднит. Из нас двоих именно ты — бродячий предательский пес, но ошейник по иронии надет на меня. Я поднимаю руки и щелкаю пряжкой, со звоном падающей на пол. Мой ошейник тоже исчез, но лишь видимый. Тот, который ты одел на меня, остался. И как бы я не раздирал горло ногтями, воя от жгучей злобы, мне его не снять. Никогда не снять. Ты никогда не отпустишь то, что считаешь своим. Я расстегиваю подрагивающими пальцами воротник твоей рубашки, ты стягиваешь с моих плеч пальто.

Господин Собака — твой новый хозяин, шлюха.

      Наши отношения всегда были борьбой. Сражением не на жизнь, а на смерть. Ты трахаешь меня, лицом вжимая в простыни, а я до крови кусаю твои пальцы, чувствуя, как же не предназначены для этого тупые человеческие зубы. Все это продолжается до умопомрачения, до искр в глазах. Ты почти отключаешься, кончая на мою спину, и я особенно остро чувствую, как сперма стекает по моим ягодицам и ребрам, переворачиваюсь на спину, и тяну тебя за волосы к себе. Я обхватываю твои узкие бледные бедра ногами, целую в губы. Ты смеешься над ухом, говоря что-то о том, что я совершенно не способен на нежность. Огрызаюсь в ответ, и все снова повторяется. Время то замирает, то мчится вперед с безумной скоростью. А когда вожделение проходит, его место занимает опустошение. Ты все еще здесь — и твоя рука, искусанная и совсем немного припухшая, лежит поперек моего живота. По плечам бегут мурашки, а место соприкосновения жжет каленым железом. Сердце бьется медленно, и я невольно думаю, может ли оно перестать биться совсем. И тут же одергиваю себя от этой мысли, чувствуя плечом твое дыхание.

Записываю пульс — жду, когда оборвется диктант

      Ты ворочаешься, твоя рука обхватывает меня чуть ниже солнечного сплетения и притягивает к себе. Я опустошен настолько, что не сопротивляюсь, когда твоя голова ложится мне на плечо, только медленно моргаю. В висках глухо стучит. Жду. Но ты не уходишь. Ты всегда уходил, уйди и сейчас! Уходи, перестань мучить меня, я же так тебя ненавижу! Мои пальцы каким-то почти судорожным движением вцепляются в твою руку, но так слабо, что не остаются даже лунки от ногтей. Я в очередной раз прошу тебя уйти, а голос хрипит и совершенно не хочет слушаться. Голова кружится. Белый потолок перед глазами плывет и сливается в одно сплошное пятно, горло сжимает спазмом. Ты получил все, что тебе нужно? Этого тебе мало? Что еще ты, черт возьми, хочешь от меня? Я говорил, что никогда не сдамся, я буду ненавидеть тебя до конца времен. Но сейчас… Пламя гаснет. Его тушит прикосновение холодных простыней к обнаженной коже, соленые влажные полосы на щеках, твои пальцы, вплетающиеся в мои волосы. Зажгись снова! Почему именно сейчас?! Я никогда не прощу тебя!.. Ты обнимаешь меня, а я захлебываюсь бессильной обидой. Это место вновь станет моим, ты перестанешь иметь надо мной власть. Ты потеряешь все, дай мне только время. Я не сдаюсь и не беру тайм-аут, мне просто нужно… просто нужно…

            Твои руки гладят меня по спине. Кажется, это продолжается целую вечность.

Я обратился в слух, воздух обратился в вакуум В мой дом хозяином заходит Господин Собака