писатель Грач

один сентябрьский день

Я сидел тут долгое время, пока не закрыл блокнот и не отложил его окончательно. Времена года сменились, кажется, более трех раз, с тех пор, когда я писал не переставая, сидя на этом же месте, где запомнило меня уже каждое дерево, частые посетители парка и прочая мелочь. Более трех месяцев назад (кажется) я проводил тут в общей сложности три часа, отсиживая жопу до боли и вставая только по принуждению ее жалкого пульсирования. Ноги также затекали. Ох это неприятнейшее чувство, будто в ногах шумит зависший канал телевизора, но избавиться от этой участи невозможно, я гуглил. Я только разминал ноги, подергивая их, но это никогда не проходило, а отвлекаться от порыва мне не позволяло ограничение по времени. Увы, но я должен был, обязан показаться дома ровно в три тридцать, сбросить запотевшую одежду и натянуть жалкую рубашку размера М и фартук с изображением чашечки кофе. Владимир Владимирович (как символично совпадает имя с тем самым Владимиром Владимировичем), мой начальник, убивал меня всякий раз, когда я опаздывал на работу. Я оказывался мертв ровно два с половиной раза. С половиной, потому что однажды мне повезло опоздать во время его хорошего расположения духа, отчего получил лишь разок по шапке и несколько грубых слов, но не шквал унизительной словесной порки прямо при посетителях как обычно. Работал я на двух работах — официантом в Искорке (как бы сильно я не ненавидел это ужасно безвкусное кафе, меня все равно приняли только туда, не заметив даже несовершеннолетия) и следил за батутами, машинками в парке. К счастью, я выгребал достаточно денег, чтобы обеспечить себе «хотелки». Впрочем, я думал не об этом. За час перед школой — тогда парк, обвитый холодом неприятным, был молчалив как Ленин в склепе и приятен в тысячу раз больше, чем как после школы в час с десятью минутами дня — когда случался разгар набега громких мамаш с неугомонными детьми и прочего звука, который мешал неоднократно. Мне приходилось выбирать такое время, весь день я работал и вечером никакой возвращался домой, там делал уроки (как-то раз нас заставили посчитать, и, оказалось, что я делаю уроки непозволительно долго — два с лишним часа, но меня это не смущало, так как любовь к выполнению домашнего задания у меня отмечалась с самого детства), отводил на чтение и просирание времени в интернете еще где-то часа четыре и, наконец, ложился в холодную кровать, где всегда был рад провести ближайшие шесть часов. Система, которую я разработал сам и считал ее почти идеальной, помимо малого сна, являлась для меня не просто распорядком дня, но и жизненной целью. Засыпать и просыпаться с желанием каждый день — было, наверное, лучшее, что я когда-либо для себя изобрел, спасая себя от желания самопорведиться. Но, опять же, говорил я не об этом, оттого вернемся к событиям, которые происходили сейчас. Увы, я не мог писать свою любимую книгу чертов год (примерно). Не могу. Ревизии психического распада почти убили меня за это время, я был занят самолечением себя, потому книга была заброшена на такой продолжительный срок, а вдохновение как ушло, так, до сих пор и не появилось. Я приходил, иногда, после школы, как сейчас, и сидел, стараясь что-то начертать, умолял вдохновение, перечитывая все то, что писал кривым почерком в его присутствии и плакал, много плакал роняя слезы на бумагу, которые жевали ее на холоде и делали общий вид блокнота измученным. Возможно, все наши вещи должны нам соответствовать, об этом я еще не думал. Я покорно сложил ручку с книгой в рюкзак, лениво поднялся, оттирая задницу от смеси грязи, листьев, жучков и зашагал в направлении дома. Сейчас, как ты можешь понять, времени от школы до работы у меня оставалось предостаточно, и если тебе интересно, то тратил его я ровным счетом впустую. Как делают большинство мои сверстников. За все это время я стал на них очень похож и внешне ничем не отличался от рядового чувака. Школа с парком находились под руку, но вот до дома приходилось шагать долго и скучно. Из всех путей я выбрал самый одинокий, где люди были иногда, и когда были, то были абсолютно всегда отвлеченными и будто бы мертвыми, они шли через эту улицу в никуда и, казалось, они действительно никогда ни к чему не придут. Я любил наблюдать за прохожими и случайными людьми, но на этом пути — никогда. Как ни старайся в этой улице разглядеть что-то интересное — всегда и скучно, и серо, и ничего необычного. Возможно я был таким же как и эта серость, оттого и ходил по этой улице. Вставив сигарету в рот (у всякого есть минусы, не думай осуждать меня) я раз пятнадцать теребил зажигалку, прежде чем она подняла яркий фитиль и сразу же затухла. Я привык, но все равно выругался в мыслях и с какой-то попытки все же получилось. Лишь сначала я ходил всегда озираясь, но затем понял, что никогда здесь не пройдет ни один мой учитель, ни знакомый, ни кто еще, кто мог бы меня осудить. Спокойно, ни о чем не думая, я дошел до подъезда, также спокойно поднялся и ни о чем не думая оказался в доме. Я всегда оказывался здесь один после учебы. Сбросил кроссовки, рюкзак, стянул наушники, снял куртку, сделал пару шагов с комнату и рухнул на кровать. Моя мать работала в кассиршей в магазине неподалеку. Трудно описать ее более положительно чем отрицательно, поэтому скажу лишь, что эта женщина пережила и побои от мужа, и его неожиданную смерть, и безработицу с пустотой в кармане и ребенком на руках, так еще и балбеса сына, который никогда не мог достаточно ее порадовать. Мы почти никогда не разговаривали, оттого и не хочу тебе говорить о своих впечатлениях во время старых-престарых переговоров с ней, точнее ругани и резкости с моей стороны, которую я смел оказывать на израненное ее сердце. Сейчас ее дома не было. Я оглянулся, осматривая комнату, словно и вправду был уверен, что тут что-то изменится. Старые серо-бежевые обои с нервирующими завитушками, а в некоторых местах попросту отсутствие покрытия, дальше идет старый (все здесь будет старым, я не буду разводить тавтологию, хорошо?) бурый стол, на котором царит хаос из всякого: тетрадки, учебники, таблетки, книжки, носки (об этом позже), клавиатура с мышью, четыре кружки, одна тарелка, кактус Мыкола, стая очков прочее. За столом валяется гитара давно пылившаяся без применения, грустная и расстроенная, рядом стоит заваленная вешалка, и шкаф, который имеет по обычаю всякий русский человек и кладет туда все, что только можно туда запихнуть. Его открывать было смертельно опасно, потому, если когда-нибудь вы станете моим другом, то не смейте заглядывать в шкаф, я не хочу вас потерять! И, наконец, самое дорогое, что было в этом комнате, при чем в двух смыслах этого слова сразу. Книжный шкаф, или просто райский сад. За все шесть лет заполнился шкаф прилично, в каких-то местах, увы, книги приходилось ставить в два ряда, что огорчало в таком же масштабе, но делать было нечего, позволить другую полку я не мог, да и места было не ахти как много. Я любил это место настолько сильно, что в месяц на него уходило в примерной сумме тысяча рублей, с которыми безумно трудно было прощаться всякий раз, но также неимоверно радостно получать стопку свежих, прекрасных историй. Это место было самым красивым, наверное, во всей квартире. За долгое время моего увлечения чтением я научился выбирать лучшие издания в дешевом сегменте, сочетать стили и оттенки издательств на одной тематической полке, даже приводить старые, найденные на барахолке книги в прекрасно переоформленных красоток. В общем и целом, я не знаю, что бы случилось со мной, лишись я главной своей любви, но покуда я смотрел на нее — она всегда отвечала мне теплотой, окутывающей меня. Помимо вышеописанного в комнате находилась дверь на балкон, старый шершавый ковер, присутствие скудного освещения и, собственно, кровать с собранием использованных носков вокруг себя, на которой я и расположился. Я лежал минуты две неподвижно, глядя в белый с остатками комаров потолок и ни о чем не думал. Наверное даже не смотрел. Все повторится. Сейчас я проведу время никак, затем сгоняю на две работы, приду домой, мама принесет сыр и колбасу, соображу ужин, сделаю уроки, потрачу время впустую и лягу, а завтра пропущу парк и сразу пойду в школу, после чего все повторится. Я жду тебя так долго, моя муза. Мое вдохновение. Я писал о том, чему знаю продолжение, но я все еще не знаю как писать его. Мои руки разучились контактировать с тобой, муза, ты больше не греешь мои страницы сказочным повествованием, мои горячие мысли остыли за время, пока я спасал себя, и не знаю точно, как должна повернуться жизнь, чтоб рука моя снова писала. Я заплакал. Ненадолго, с минуту я пролежал, окутанный грустью слизкой, прохладной, но затем все кончилось. Религию оптимизма и пессимизма, в чем я убежден, мы выбираем от рождения, и я был пессимистом заядлым, но никогда. никогда не хотел им быть. Сопротивляясь, я сделал вывод. Все, что мне нужно чтобы выжить — быть упрямее самого упрямого. Даже если я не верю, что вдохновение ко мне вернется, я должен пытаться. Я ничего уже не потеряю, если буду бороться с обстоятельством пропажи. Потому, кладя руку на сердце и стирая слезы я обязательно. обязательно! найду свою утрату, даже если не верю.