Чёртово исключение

Ким Дженни. Лишь услышав это имя, Лиса начинает раздражаться, потому что память любезно вырисовывает в сознании приевшийся портрет низкорослой темноволосой кареглазой девушки — её сводной сестры, которую она ненавидит всем сердцем. Почему? Может быть, потому что та является жутко самовлюблённой, самоуверенной, напыщенной? Потому что знает себе цену и в любой выпавший момент не упускает шанса блеснуть остроумием? Потому что опасно острая на язык и постоянно говорит прежде, чем думает? Потому что прямолинейна? Потому что при первой выпавшей возможности дерзит, натягивая на лицо ехидную ухмылку? Потому что родители всегда ставят Дженни ей в пример, не забывая подчеркнуть её прилежность, смышлёность, правильность? Если подумать логически, всё это может быть причиной для ненависти. Действительно может, ибо бесит до жути, по крайней мере, Лису, — она на дух не переносит такой типаж людей, поскольку сама является абсолютной противоположностью. Но, увы, нет. К любой другой особи это вызовет у Манобан подсознательное отторжение и неприязнь, но Ким, Ким — чёртово исключение — даже тут она приуспела. Однако это не есть причиной ненависти Лалисы. Точно не есть. Потому что тогда бы она возненавидела её, как только увидела, но это случилось гораздо позже. Когда же? Воспроизводя в подсознании данный вопрос, в голове сразу же всплывали картины. Картины размытые, нечёткие, туманные. Картины ночи, той ночи, когда Дженни наведалась в её комнату под светом холодных лунных лучей впервые. — Лиса-я, давай поиграем? Эти слова, произнесённые низким, глубоким, чуть хрипловатым голосом, сидят в памяти Лисы доселе и, наверняка, засядут до дня, когда она последний раз вдохнёт, а после закроет глаза, расставаясь с жизнью. Поскольку они были одним из составляющих, бесцеремонно вторгнувшихся в жизнь девушки и перевернувших в ней всё дном доверху. А после них последовало то, что Манобан точно уж никогда не сможет вычеркнуть или запяматовать. Потому как о таком помнят всегда. Потерю девственности вовеки не забывают, разве что, в том случае, когда лишаются её, находясь под действием крепкого алкоголя. Но Лиса ведь не находилась. И сейчас жалеет об этом. Ибо лучше бы она не помнила. Не помнила того, как нежные гладкие ладони скользили по её телу, вычерчивая весьма своеобразные, понятные лишь самому творцу, коим была Дженни, узоры; того, как влажные тёплые губы оставляли десятки тёмных бордовых засосов на бледной худой шее, сильно выпирающих ключицах и под рёбрами; того, как тонкие аккуратные пальцы нежно касались её пылающих щёк, сильно поалевших, проводя невесомую линию вдоль, спускаясь к подбородку и слабо вздёргивая голову вверх, дабы встретиться взглядами. Томный, голодный, завораживающий, безусловно такой, в котором можно утонуть, — Лиса даже не отрицает — взгляд Ким против смущённого, чуть растерянного, затуманенного, как если бы глаза застлали полупрозрачной пеленой, взгляда Манобан. Дженни несколько коротких секунд смотрит прямо в глаза напротив, а после неспешно скользит взором по линии хрупких плечей, небольшой аккуратной груди, острым ключицам, болезненно выпирающим рёбрам, тонкой талии, резко перебегая на центр живота, а после спускаясь ниже, желая увидеть самое сокровенное, но Лалиса внезапно сводит ноги, не позволяя осуществить задуманное. Ким на это лишь растягивает лёгкую улыбку на губах шире и проводит горячей ладонью по бедру: от колена к ягодице, плавно переходя на спину, очерчивая изящный изгиб; засим притягивает к себе, не сильно оттянув волосы на затылке, и тягуще-сладко целует в податливые пухлые губы, напористо сминая, обводя языком каждую, наслаждаясь гладкостью, упругостью, не проникая глубоко. Со временем Дженни отстраняется, а лицо Лисы озаряет ребяческая глупая усмешка. Слишком уж целомудренным получился этот краткий поцелуй, слишком невинным. И одновременно с этим безумно чувственным, приятно-нежным. Лалисе нравится, и она оглашает это, отчего Ким начинает излучать довольство. Но Манобан понимает — та пришла сюда не для этого, потому призывает её к более активным действиям, произнося тихое, но максимально уверенное «Давай». А Ким будто этого и добивалась, хотя, почему будто? Так оно и есть, она добивалась именно этого, белого флага Лисы, момента, когда та сдастся, отдаваясь в её власть. Потому она медлить не стала, слушаясь просьбы, вымолвленной в тоне приказа, и повинуясь. Дженни поглаживает обеими руками чашечки худых коленей, после чего раздвигает ноги в стороны, не встречаясь с отпором, чему удивляется, совсем немного, поскольку в самом начале Лалиса держалась неприкосновенно, не давалась. Девушка проводит ладонью вниз по внутренней стороне бедра, заставляя Лису закусить губу, томно выдохнув, склонить тяжёлую голову набок. Если на чистоту, она сама не понимает, что с ней творится. В её характере сопротивляться, защищаться любыми способами, отстаивать свои гордость и тело, но она, неизвестно даже ей самой, почему, этого не делает, покорно поддаваясь всем манипуляциям. Из горла вырывается сдавленный полустон, когда пальцы Ким касаются больших половых губ, легко оглаживая малые и осторожно прикасаясь к клитору, едва ощутимо массируя. Но это лишь в начале, ведь по истечению некоторого времени Дженни осмелевает, начиная действовать активнее, отважнее, стимулируя чувствительную зону более напористо, надавливая сильнее, заставляя Лису откидывать голову назад, прикрывая чуть влажные глаза, сжимая простынь в ладонях; сходить с ума от невозможности застонать — через две стенки родители. Лалиса сильно, резко дёргается и шипит, когда Ким прекращает доводящие до слабого головокружения ласки и, проведя указательным пальцем поперёк малых половых губ, пытается войти внутрь. Ощущения, окутавшие девушку непроглядным туманом, явно не из приятных. Ей не больно, но чувство проникновения выводит из зоны комфорта. Глаза невольно распахиваются, а с губ срывается несдержанный, чуть болезненный стон, когда область влагалища прожигает резкой режущей болью, что являлось заслугой пальцев девушки, сидящей напротив, два из которых ворвались внезапно, входя чуть больше, чем на две фаланги. — Лиса-я, тебе больно? Манобан, услышав эти слова, переводит взор на говорящую, встречаясь с её тёмными карими глазами, глядящими с лёгким беспокойством. Вообще, да, ей больно, неприятные ощущения ведь можно назвать болью. Если точнее, они и есть боль. Но девушка понимает, что они уже зашли слишком далеко для того, чтобы останавливаться, потому отрицательно мотает головой, вымолвляя в привычной негромкой манере «Двигайся». А Дженни вновь её беспрекословно слушается, не сильно прикусывая собственную нижнюю губу. Она толкается пальцами глубже, отчего Лиса неосознанно напрягается, засим плавно выходя, параллельно раздвигая их, умышленно задевая множество чувствительных точек внутри. Лалиса же тонет в ощущениях. Так странно, больно и хорошо в одно время, а ещё невероятно жарко, будто они не лежат на просторной большой кровати в комнате с открытым настежь окном, а едут в переполненной душной маршрутке. Чувствовать интенсивно двигающиеся пальцы внутри себя так непривычно, но уже не так неприятно, как в начале — постепенно боль начала утихать, спадая. А спустя краткий промежуток времени ушла вовсе, оставляя после себя лишь ощущение наполненности вкупе с осознанием того, что ты уже не девственница, и Лиса, неосознанно для себя самой, бесконтрольно, стала двигать бёдрами в такт с движением пальцев внутри, насаживаясь. Чувства будто обострились, обрели более чёткие, яркие оттенки, кружащие в танце со страстью, словно умелый танцор. И Манобан долго не выдержала. Невольно закатив глаза, опрокидывая голову, кончила, сильно содрогаясь, издавая громкий гортанный стон. После этого на лице Дженни расцвела триумфальная, победная улыбка, и она наклонилась, мазано целуя досели приходящую в себя Лалису. — Лиса-я, а сделаешь и мне приятно? В ответ слабый, усталый кивок и тянущий долгий поцелуй на губах, горячая ладонь на красивой талии, ближе к спине. И долгая ночь впереди. Но... почему же всё-таки? Почему Манобан ненавидит свою младшую сводную сестру? Девушка ухмыляется сама себе, осознавая, настолько очевидным и незамысловатым есть ответ на этот вопрос. Она ненавидит её, потому что она, только она, Ким Дженни, способна отнять у неё полный контроль над ситуацией. Только она способна вывести её на эмоции, принудить размякнуть и стать податливой. Только она может вызвать желание ласки и нежности, чувства прикосновений чужих рук на своём теле. Да, поэтому, именно поэтому Лиса всей душой, от чистого сердца ненавидит Ким. Ненавидит и знает, что это никогда не изменится. Потому что Дженни никогда не изменится, так и останется чёртовым исключением во всём. Навсегда.