не сотвори себе кумира

Это не так работает, и улыбка у него не так, он сам, откровенно говоря, совсем не так. У Мирона прямая осанка и красивый голос, он сам по себе красивый — но по-отдельности. В целом Слава говорит ласково, что он «ну такое». Но это ласково и очень даже любя. Россия находит в тебе прародителя русского рэпа, посланника Эминема и порождения дара божьего, но это ничего не значит. Это вообще нихуя, блять, не значит. Мнение стада не дает тебе ничего (кроме денег). Тебе вообще никто ничего не дает. Слава осекается. Цыкает. Он закатывает глаза к небу — Господи, проапргрейди да вразуми. Он с фанатической регулярностью думает о Мироне, и он давно убедил себя, что не завидует ему. Ни одной ебанной секунды его жизни он не завидует. Ему вообще поебать, и он никуда не рвется. Собственного самомнения ему, на удивление, вполне хватает, а о большем и просить не хочется. На деле, Славе вообще ничего не хочется. Между ними — вот всё это. Всё это, о чем, вообще-то, принято не говорить. И Слава и не говорит. Они сошлись по определению мразотно и по-ублюдски. Они увиделись заведомо оба пропитыми, убитыми и выпотрошенными. Они оба глядели друг в друга, и их дикие взгляды разъедали раны у сердца. Но их искалеченные сердца — они ничего не чувствовали. Но в этот момент — их искалеченные сердца — они ощутили нетерпимую боль. Их жизнь отчего-то сошла с паузы и мир ожил. Слава увидел цвет чужих побед. А Мирон цвет красного свитшота Славы. Они расставили приоритеты, но не признавали их. А их встреча — это их проклятье, от которого с равной степенью они хотели и избавиться, и оставить его навсегда. Выжженное клеймо прямо под сердцем — ну, давай, попробуй, вырви его. Этот мир расцвел новыми красками, а мир Мирона разошелся кровавыми разводами, когда Слава схватил его за ворот рубашки, долбанул затылком о стену и поцеловал так, как целуют на прощание — остервенело и с таким диким отчаянием, что, отчего-то, самому захотелось зарыдать. И именно так выглядела их любовь — так, что захотелось бы зарыдать, но куда уж им. А эти их поцелуи — это то самое жгучие клеймо, которое горит и болит. Которое кричит: «а вы, блять, живы внутри, что, думали, отжили своё? а хуй вам, идите на хуй». Жить в своем теле и разуме — это проклятье. Это ад и самая настоящая мука, но они чувствуют что-то кроме разжигающей агонии боли, когда целуются. И когда Слава прижимает его к стене, когда он сам отчаянно хватается за его плечи, Мирон понимает — это стоит того, чтобы прожить эту блядскую жизнь. Ни слава, ни популярность, ни талант — нет, ничего из этого. Только эти поцелуи на прощанье (которого у них никогда не будет) — только они были самым мощным стимулом. Между ними всё натянуто, перепутано и горящее. Между ними всё жжет и напряженно, электрические разряды сжирают изнутри, а огонь выжигает кожу. И эта жуткая боль — она стоила всего в их жизни. Эта невероятная боль — это то, за что они воевали и к чему рвались. Знаете, что чувствует Слава, когда цепляется со всей силы за Мирона, прижимает к себе и начинает захлебываться его запахом и присутствием? Свободу. Освобождения. Блядское чувство вседозволенности. Что-то такое ты ощущаешь, когда летишь с девятого этажа и понимаешь — дальше пути назад нет. Именно это ощущает Слава, когда целует его так отчаянно, что у самого ноги подкашиваются и руки дрожать начинают. Чувство ухода от всех проблем, понимания, что он ничего не изменит и чувство освобождения. Это всё кипит в его крови, подкатывает к горлу и сжирает его изнутри. Мирон смотрит своими озлобленными глазами в его и Слава понимает: это его спасение. Слава цепляется за его рубашку, кусает до кровоподтеков, дышит в шею, и Мирон понимает: это то, за что стоит бороться. Эти чувства нарывают в них гнойной раной, и никому из них неизвестно, во что это выльется. Но они оба так блядски затянуты в этом, что не могут пошевелиться даже. Слава смотрит в глаза Мирона. Сердце начинает щемить. И он целует так остервенело, что Мирон воет где-то внутри себя и впивается ногтями в плечо до маленьких ранок. Слава целует так отчаянно, что жить уже не хочется вовсе, хочется — этот момент навсегда и проживать его столько раз, сколько захочется. И им совсем некуда от этого деться. Где бы он ни был. Кто бы его ни обнимал... ...Слава набирает номер Мирона и хочет сказать, как он его ненавидит. Обматерить. Вылить всю собственную грязь. Услышать в ответ то же самое. Где бы он не был, он всегда будет тянуться к Мирону. Это вполне ожидаемое, когда тебе перекрывают кислород, а при касаниях этих колюче-острых ты начинаешь дышать. Это вполне ожидаемо, когда весь мир замирает при всех этих поцелуях-вдохах. Вообще всё замирает — даже сердце в сплетении ребер. И Славе совсем ничего не хочется кроме этой чёртовой любви. Мирон целует в шею. И Слава начинает задыхаться всем этим доступным ему кислородом. Сердце ловит запредельный ритм, а Слава хочет отдать всё, что у него есть Мирону. Только ему это совсем не надо. Мирону вообще ничего не надо и то, что он здесь — это явно значит лишь то, что ему тоже явно кто-то... перекрыл кислород. А это ведь вполне ожидаемый поворот, когда ты скован по рукам и ногам, а та ваша встреча заставила желать жить чуть больше, чем друг друга. Мирон — это кумир миллионов. Мирон — это мечта. Слава не боится заявить этой мечте миллионов прямо в глаза: — Не сотвори себе кумира, если это не я. Для Славы Мирон давно заведомо лучший. Давно заведомо король. И он требует этого же самого от него, и не боится ничего, потому что у них перекрыт кислород и без друг друга они вряд ли выживут. Они уже не боятся ничего... кроме друг друга. В этой цикличности их страданий и вечных поисков самих себя, они смотря друг на друга. И они видят себя. Искаженных себя с кривыми улыбками и голодными взглядами. Поэтому каждый блядский раз, когда они целуются, этот голод откатывает в самый низ. Этот голод пропадает вовсе, и они находят ответы на свои вопросы в самом ужасном их виде. Они не хотят признаваться, и им легче убежать, чем согласиться. Но убежать друг от друга для них невозможно. Убежать хоть отчего-то сложнее с каждой прожитой секундой, с каждым этим рваным поцелуем, после которого не хочется ни жить, ни принимать самого себя. Всё сложнее и легче одновременно, когда они хватаются друг за друга как за спасательный круг, но всё равно захлебывается пониманием, что они — да. Они — рядом. Они так горячо, так нужно, так сжигающие, что этот теперь доступный кислород душит. Всё так нарочито извращенно, что начинает казаться, что их явно кто-то наёбывает, но... от себя не убежишь. Они такие озверевшие и перебитые, они такие несчастные и нуждающиеся, что их жалость схватывает, когда они глядят друг на друга. Этот высокий изможденный Слава меньше всего похож на дракона. Эта жертва всеобщего зверства-зависти меньше всего похож на рыцаря. И они не смогут сражаться. У них нет ни сил, ни оружия. Но они могут спасти друг друга. Этот дракон — он, в общем-то, не опасен в своей силе и новаторстве. Он, в общем-то, самый неудачный из всех монстров. Но рыцарь из Мирона, откровенно говоря, ещё хуже — потому что его доспехи сожраны толпой, а оружие смято под чужими ногами. Они оба — неудачная постановка и драма. Но они оба — задыхаются, когда касаются друг друга. Но они оба умирают для действительности, когда Слава целует как в последний раз. Как в последний раз, которого не будет, но этот сжирающий мысли поцелуй стоит всего. А Мирон... он давно готов променять всё созданное им же — эту толпу, сжирающую изнутри, эту славу и величие — на красный цвет, который он, на удивление, уже может различать. Этот красный свитшот — и мир уже не кажется таким серым. Эти хитрые глаза — и зверство собственной славы уже не кажется таким противозаконным. Слава — Славочка. Самый страшный страх Мирона — он в его имени. Но именно когда этот кошмар целует его так отчаянно, что мир перестает существовать, то Мирон понимает — он хочет жить. Но когда Слава задыхается им в этих касаниях-ощущениях-чувствах, Мирон понимает — это стоило всего. Славочка убивает его. Сжирает изнутри. Точно так же, как и слава — как и самый страшный кошмар его данности. Но они оба понимают: им совсем ничего не надо кроме этой настолько неправильный и сжирающей любви. Им вообще ничего не надо, кроме этой всепоглощающей боли и перенасыщенностью кислородом после длительного кислородного голодания. Им вообще ничего не надо, кроме этих моментов. Они проживают их каждый божий день. А Мирон не сотворит себе никакого кумира. Потому что Славочка, подобно славе, пожирает его изнутри, и это — самый желанный грех. И это — теперь его клеймо. не сотвори себе кумира... если этот кумир не я. А им совсем ничего не надо кроме этого перенасыщения. А им совсем ничего не надо кроме понимания, что центр мироздания — он влюблен в них. И именно поэтому это их счастливый билетик. Это их мечта. Это их стимул жизни — поцелуй кумира. Этот бесконечный момент. Они были этого достойны, хоть это и являлось их самым большим кошмаром. Обожание собственного кумира — это то, что они получили.