Седое золото

      Она смотрит в зеркало, густым гребнем проводя по локонов серебру. Она помнит себя такой почти сотню лет, хотя выглядит гораздо моложе. Цепкая память хранит и первый взгляд на него, и вкус сушеной хурмы, и волосы цвета пепла у совсем еще мальчишки. Видимо, его половинка умерла задолго до их судьбоносной встречи… Такое тоже бывает.       Потерять соулмейта та же редкость, что и его отыскать. В Обществе Душ время, жизнь, счастье, горе, любовь могут ведь длиться тысячелетиями. Здесь не так много седовласых вдовцов: генерал да его помощник, капитаны Укитаке и оба Кучики, а еще — бедняга ее капитанчик. Хицугае Тоширо повезло меньше всех: Рангику хоть пожила в паре, а славную Момо убили, едва девочка успела заступить на службу в Готей.       Она в который раз вздыхает. В груди дыра, память крепкая, но как назло с провалами в самых прекрасных моментах. Рангику хмурится до боли. Отражение в ответ подмигивает серебром и Его оскалом, а в ушах появляется змеино-ласковое шипение: «Тебе этот цвет не идет, Ран-ча-а-ан. Аканна, ты была такой аппетитно солнечной…»       Теперь она морщит нос, дерзко вскидывает брови и с сердцем откидывает седую копну локонов назад. Солнечной? Ха! Да она выглядела в детстве как ощипанный цыпленок!       — Не смей говорить, Гин, что мне идет, а что — нет, — обращается Рангику к призрачному другу за спиной, вызванному ее больным воображением. — Ты ушел, оставил меня… — косится она назад, точно мертвец и впрямь со спины обнимает так привычно. — Проваливай снова!       Она капризно дергает плечом, позволяет стечь по спине розовому газовому шарфику и образу Гина, а затем долго рассматривает себя в зеркале. Первую красавицу Готея всё устраивает: и блеклая масть, которая ее всё равно не испортит, и статус одиночки, который судьбе не нужно править, и возраст апатичной усталости. Это Гину посчастливилось встретить второго соулмейта — в природе подобные выверты случались так же редко, как прогуливавшийся по миру Король Душ или улыбка на лице капитана Хицугаи, — а Рангику, хм, никто больше не нужен. Жизнь продолжится в любом случае. Сайонара!       — Опять плакала из-за него? — Командир каждый день встречает ее знакомой до последней интонации фразой.       Сколько лет прошло, а он по-прежнему недолюбливает одного предателя-героя, несмотря на то, что тот расправился с убийцей его Момо. Ценой своей жизни тоже, но это так, мелочи, в сравнении с достойным поступком. Так обыкновенно успокаивает себя Рангику и попутно затыкает рты всем брюзгам, не чтившим память о капитане Ичимару Гине. Она готова была до сих пор спорить до хрипоты, рвать в клочья хоть весь мир и до конца не верить в мерзкую душу своего друга. Связь их тут не при чем, просто для нее Гин делал всё как можно лучше, пускай и с примесью крайней жестокости, пускай и с глупым самопожертвованием…       — Что вы, капитанчик! Да с чего бы мне плакать?!       Рангику мигом втискивает Тоширо затылком в грудь, пока тот растерялся, обвивает за шею обеими руками, трется носом о колючую макушку и слушает шорох снега. У ее капитана волосы белоснежные, как и у всех остальных кого-то утративших, а у Рангику — как были серебристые так и остались. Иногда она думает, что Гин в который раз всех обманул, что остался чудом жив, что цвет ее волос — это всего лишь признак ее принадлежности партнеру, а не что-то траурное, обреченное, больное.       В макушку Тоширо предательски срывается слеза с ее сомкнутых век, за которыми так явно до сих пор кровоточит алым рассеченный пополам Гин на поле брани. Враг лежит разбитым у его ног, но победителя это не радует. Он что-то шепчет дрожащими губами. И Рангику силится поймать хоть слово, силится согреть его совсем ледяные пальцы в своих горячих-солнечных, силится докричаться до него, вернуть, отчитать, слезами вымолить у голубых, как цвет далекого моря, глазах его возвращения. А в ответ получает лишь «Прости, Рангику» да круглый бирюзовый камешек из закоченелых рук на память.       Кажется, проходит бездна времени, покуда Хицугая тяжело и с шумом выдыхает:       — Мацумото, может, поработаешь, чем потоп тут разводить?       Его лейтенант мигом опоминается, вся подбирается и, облокотившись о письменный стол командира и локтями, и массивной грудью, наконец хитро улыбается, где и беря силы:       — Знаете, что лучше всего поднимет мигом настроение девушке?       — Два наряда вне очереди? — аж бесится красный Хицугая, старательно пытаясь не смотреть ей в глубокое декольте и вываливавшееся из него филе.       Мацумото смеется. Нарочно играет грудями, сводит, чтобы стали еще круглее, пышнее, умопомрачительнее, и Хицугая чуть волком уже не воет. Но довольная Мацумото лишь щелкает капитана по носу, как ребенка, и разворачивается к выходу на пятке.       — Покупки-и-и, — напевает она и стоит уже одной ногой в коридоре, когда ей в спину прилетает упрек:       — А ну вернись! Каракура — не наш подотчетный район! Сколько тебе повторять? Мац-ц-цумото!       — А-а-а, так значит по магазинам всё-таки можно? — лукаво подмигивает та, и видя, как озадаченный командир пытается понять, где прокололся, упархивает-таки в коридор со словами: — А с разрешением от Тринадцатого я всегда сумею договориться, не волнуйтесь!       С капитаном Укитаке из обозначенного отряда Рангику и впрямь в хороших отношениях. Впрочем, как и со всеми остальными; несмотря на личную утрату Рангику по-прежнему душа любой компании. Посиделки ли, сплетни ли, каждое собрание Женской Ассоциации, как и любая гулянка, без нее никогда не обходятся. После гибели Гина Рангику посещает их и вовсе с двойной обязательностью — в том смысле, что когда вырубится от всего выпитого саке, то дойдет мертвецки пьяная до стола и выпьет еще столько же. Для кого-то отрада — менять цветочки у портрета жены, а у Рангику саке лишь боль утоляет. Когда их было двое, они с Гином не были такими завсегдатаями питейных заведений, но сейчас его не стало, и она просто не смогла понять куда девать столько оставшегося у нее времени, тепла и ребяческого сумасшествия?..       Каракура также становится отличным местом для отвлечения мыслей; человеческие магазины, современные шмотки, всякие отбирающие на себя взгляд побрякушки — лейтенант Десятого отряда не привирает командиру, она действительно проматывает заработок на чужой территории. С интересом наблюдает за суетливыми живыми. Знакомится с новыми достижениями прогресса. Иногда даже справляется с пустыми, поскольку дежурные в Каракуре — сплошь олухи, по ее убежденному мнению. Только об одном «развлечении» не рассказывает начальству Рангику — о том, что ищет давно пропавшего тут без вести прежнего своего командира. Шибу Ишшина. Много лет назад он пытался в Наруки сразиться с одним из экспериментальных пустых Айзена Соскэ, и тот в сражении отбросил капитана далеко на восток, в этот самый город.       Кажется, тот день стал роковым для многих. Рангику увязалась за оголтело-храбрым капитаном, чтобы прикрыть тому спину, а в итоге всё случилось с точностью наоборот. Капитан спас ее от лап сверхбыстрого пустого со способностями шинигами, а ее возлюбленный сорвался и вступил в решающую схватку со своим бывшим капитаном уже на территории Готея. Айзен Соскэ рассчитывал на такой удар гораздо позже, а потому канул бесславно в анналах истории. Как собственно и капитан Шиба, и капитан Ичимару.       Рангику не объяснить никому, почему в Каракуру ее тянет со страшной силой, но зато она точно знает, что мертвым Ишшина не видела, значит оставалась надежда. Надежда на что? Об этом Рангику предпочитает не думать, а просто таскается в этот городок время от времени и прочесывает территорию с завидным для ее ленивой натуры упорством.       Каракура небольшая, и это упрощает работу. Горстка крохотных домиков — если смотреть с высоты полета шунпо, — жавшихся к разросшемуся и возвысившемуся Токио. Префектура выглядит и скромнее, и живописнее: несколько парков, не заслоняющие обзор строения, с запада город огибает тихая река.       Девушка опускается на один из ее мостов, перекинутых через лунного цвета воду, вдыхает на полную вечернюю прохладу, смотрит на темнеющий горизонт и неизменно думает о своей паре. Тот, кто не терял ее, никогда не поймет ее боль. Словно Рангику тоже рассекли, оттяпали целую половину — сердца, души, мозга, оставив одну руку, одну ногу, одно слабое, харкающее плачем легкое… У Рангику чувство такое, словно она пятнадцать лет болтается в петле на ветке — горло сжато, не выдохнуть, но и умереть невозможно. Рангику прячет лицо в ладонях, ловит ими стылые слезы и, ощущая кожей, насколько же мертвыми кажутся чертовы чужие, не-ее, волосы, думает о том, почему соулмейтов судьба заставляет стареть мгновенно в одиночестве? Почему она просто не забирает сразу обе жизни? Это куда гуманнее, чем разбивать пары, обретшие столь редкое счастье. В сущности, сколько их таких по ту сторону Сенкаймона? Раз, два — и обчелся. Может быть, причина кроется в этом? Может быть, любовь — это привилегия живых только, а не мертвых?       — Мама?.. Мама?..       У шинигами вмиг просыхают глаза, когда она вскидывает голову на тревожный, полный отчаяния голос. Призрак? Потенциальный пустой? Она вглядывается в темень и силуэт, слонявшийся устало по набережной, и рефлекторно тянется к Хайнеко, как вдруг раздумывает и вооружается небольшим «светильником» из Шаккахо. Проследить за ребенком — иначе кто бы кликал маму? — она решает бессознательно, будто до всего другого ей разом становится нет дела.       Ребенок оказывается мальчишкой. Лет десяти и чудовищно яркий. Яркий для этой ночи, яркий для Рангику, окопавшейся в тусклом седом царстве. Она осторожно плывет по воздуху за мальчишкой, так неустанно искавшим пропажу на берегу с фонариком. Рыжие волосы, желтый дождевик, а впереди него красноватое пятно рыскает по траве, мостовой и воде, точно никак не хотевшая взять след ищейка. Мальчик разочарованно вздыхает спустя какое-то время, и «ищейка» эта тоже останавливается у его ноги. Мир будто замирает вокруг этих двух источников горячего света, и Рангику сама, словно боясь порушить тишь, зависает между небом и землей.       В реке беззаботно плещется вода, нагоняет на лунные блики ряби…       — Тетя, а вы не видели мою маму? — спрашивает вдруг мальчишка у воздуха перед собой.       Рангику взметывает брови и осторожно приземляется у него за спиной. Только после этого мальчик оборачивается и смотрит на нее прямо и грустно. В том, что он видит ее, шинигами, не возникает никаких сомнений. Как и в том, что это никакой не призрак, а весьма странный одаренный ребенок.       — Твою маму? — Рангику присаживается на корточки, чтобы быть одного с ним роста и всерьез выслушать. — А какая она?       Он мешкает. Чуть отводит в сторону глаза, а потом, всё так же глядя прямо, выпаливает на одном дыхании:       — Она очень красивая!       Рангику хочется и усмехнуться, и заплакать. Боль утраты она как никто другой понимает, впитывает, пробуждает вместе со своей и пытается разделить не поровну, а забрать себе большее из зол, ведь дети не должны быть несчастными. Это она тоже когда-то прочувствовала на собственной шкуре. До. До встречи с Гином, спасшим ее от одиночества.       — Я не видела ее, но мы можем поискать вместе, хочешь? — Она подымается с колен и протягивает мальчугану руку, как ей когда-то. И в ладони еще — угощение, неизменно сушеная хурма.       Рыжик делает шаг не навстречу, а от предложения помощи. Хмурится, глядит теперь с подозрительностью.       — Нельзя брать подарки у незнакомцев, — бубнит он, — тем более, я терпеть не могу сушеную хурму.       Рангику таки прыскает смехом: какой серьезный малыш! Серьезный, прямолинейный, острый, как недооцененное многими врагами маленькое лезвие Шинсо…       — Хорошо. А как насчет леденцов? — Которые она регулярно стаскивает со стола жеманничавшего капитанчика. — И да, меня зовут Мацумото Рангику. Теперь примешь мои подарок и помощь?       Он фыркает всё так же настороженно, выглядит совсем по-взрослому. Затем несмело берет одну конфету, разматывает фантик, забрасывает за щеку и прячет в карманы руки. Поспешно их достает, будто опомнившись, и, прижав к себе, кланяется очень воспитанно:       — Прошу, помогите мне найти мою маму.       Ему кивают, но соглашаются подсобить только за ответное имя.       Мальчика зовут Куросаки Ичиго.

***

      Несколько последующих зим и лет пролетают незаметно, по крайней мере для привыкшей к бессчетно текущему времени шинигами. Она по-прежнему с переменным успехом отлынивает от работы у капитана Хицугаи, по вечерам — набирается до потери пульса. Образ Гина понемногу отдаляется, хотя воспоминания о нем свежи, как вчерашние. Запахи, шорохи, вздохи, звуки — кажется, закрой лишь глаза, как он сразу обнимет за плечи, прижмется тощим телом, прошелестит в ухо что-то едкое-непристойное, в котором лишь она способна будет распознать преданную нежность.       Мацумото встряхивает головой от очередного наваждения, пробегается пальчиками мимолетно по мягким кончикам новенькой стрижки, дерзко усмехается своему отражению и отмечает не без удовольствия, что выглядит так моложе, выше, стройнее, почти как Исанэ, если бы у той грудь была побольше, а горя поменьше: бедняжка только недавно похоронила своего избранника. Теперь обреченных на преждевременную старость в Готее стало на одного седого шинигами больше.       Рангику тем временем не отчаивается, и подруге этого не советует. Понимает, что время лечит, служба заставляет каждый раз засыпать и просыпаться снова. Заботы или забавы — тут уж кому что больше нравится — отвлекают от горестных мыслей больше всего остального. У капитана Хицугаи из забот — переделывание отчетов за своим нерадивым лейтенантом, а у той из забав — всё те же самовольные спуски на Грунт. Правда, в магазины теперь она заглядывает реже.       — Ичиго-ча-а-ан, купишь мне булочку? Вон ту, вон ту и еще вот эту, а?       — Рангику-сан, я не собираюсь оплачивать ваш обед, сколько можно? И потом, в школьной форме ты смотришься просто нелепо!       — Ра-а-азве? — Она оглядывает себя сверху и без особого стыда поправляет никак не желавшую впихнуться в узенькую блузку большую грудь. Затем, замечая глаза на выкате и слюни по подбородку у школьных приятелей Ичиго, лукаво усмехается, бросая свои тщетные попытки: — А другие, похоже, так не считают.       Куросаки мотает головой и тщательно старается не смотреть в декольте Мацумото, чем напоминает ей капитанчика. Впрочем, выдержки у Куросаки меньше, как и годков в запасе — его сразу выдает краснощекое смущение и еще сильнее — сведенные на переносице брови.       — Рангику-сан, им по пятнадцать лет, и вы понятия не имеете, что творится сейчас у нас в голове.       — Могу предста-а-авить, — сладкоголосо тянет она и нарочито покачивает грудями, влипая пареньку в руку.       Тот не выдерживает — из ушей чуть пар не идет, а потом, психанув, насильно одевает красивую женщину в свой школьный пиджак. Девчонки за спиной у Куросаки хором ахают, вызывая у него полное недоумение, а у Мацумото — приступ громкого смеха.       — По-моему, — давится она словами, — они посчитали меня твоей девушкой… Но мы-то оба знаем, кто твой соулмейт, правда?       На нее зло зыркают и, закинув портфель на плечо, спешно удаляются по коридору. Рангику приходится даже подбежать, чтобы догнать вспыльчивого подростка.       — Не болтай ерунды! — обрушивается он на нее сразу, не успевает Рангику и рта раскрыть. — Мы с Иноуэ встретились лишь в начале учебного года, нам по пятнадцать, и мне вообще не надо всей этой фигни!       «Всей этой фигни-и…» — взгляд Рангику становится мягче, чуть мечтательным. Рассуждающий так небрежно о любви мальчик совершенно не ведал, какое это удовольствие любить и быть в ответ любимым. Рангику с Гином улыбнулась удача, но оставались те, кому не так повезло. Хисаги Шухей, например. Рангику и рада была бы принять его чувства, но против природы сложно пойти: душа к этому мужчине у нее не лежала. Они — друзья и не более.       — Хэй? Ты здесь? — Ичиго машет рукой перед носом у притихшей знакомой, и та, очнувшись, с удивлением находит их обоих на крыше.       На обед сюда часто слетались ребятишки, но сегодня здесь больше никого нет. Ичиго держит в другой руке сок, нервно сжав коробку и превратив в покореженное нечто.       — Что-то случилось? — допытывается он, с тревогой заглядывая в глаза и вызывая тем самым внутри что-то теплое, трепетное.       — Нет, ничего, — отмахивается Рангику и отворачивается, становится лицом к заграждению из сетки. Она смотрит на полуденный город, мысли ее путаются, но она четко осознает, что рыжий малолетка ее внезапно… волнует. Такое забытое чувство. Смешное и дико невозможное. — Так значит, ты не веришь, что Орихиме — твоя суженная, да? — подмигивает она Ичиго, нарочито преображаясь из задумчивой в ветреную женщину. — Тогда как объяснишь тот факт, что у вас двоих на всю школу цвет волос — рыжий? Тут и без меня все на вас пальцем тыкают.       Куросаки устало выдыхает и приваливается к сетке спиной.       — Не вся школа, а только ты с Тацуки. Ну и Чад еще. И Исида… И Чизуру ревностью задолбала уже. Так, стоп! — фыркает он сердито, да так, что искры из глаз летят. — Может, ее соулмейт какой-нибудь рыжий прыщавый подросток из соседней школы, с которым она на автобусной остановке встречается каждое утро?! Что, скажешь, такого быть не может?!       Мацумото кивает: такое быть, конечно, может, но уж слишком это нереальное совпадение. Куда логичнее предположить, что Куросаки и Иноуэ — пара. Оба миленькие, светлые, два солнышка. Она обоим симпатизировала, обоим успела стать подругой, едва обзавелась гигаем от Урахары Кискэ.       В принципе, разживаться такой штукой она не собиралась. Как лейтенант Готея, Рангику не имела дежурств на Грунте, тем более в чужом районе. Однако после безуспешных поисков духа погибшей матери Ичиго в ночь их знакомства, Рангику стала навещать безутешно убитого горем и чувством вины мальчика чаще, затем привязалась к нему окончательно, уверовав не то в собственный материнский инстинкт, не то желая помочь маленькому человечку нести взваленное себе на плечи бремя. Так или иначе вопрос о гигае вскоре встал как необходимость, когда Ичиго подрос, сделался замкнутым, нелюдимым, и в какой-то день перестал приходить на реку. Рангику не оставалось ничего иного, как разыскать его самостоятельно.       — Ты не знаешь, Ичиго, от чего отказываешься, уж поверь мудрой женщине. — Желание добра по отношению к этому мальчишке переполняет ее доныне. — И чем раньше ты осознаешь вашу связь, тем красочнее станет твой мир вот туточки. — Рангику прикладывается ладонью к его груди и ловит в ответ непонимание. Естественно, несмотря на дар видеть духов, откуда этому ребенку знать о существовании внутреннего мира, занпакто, рейацу… О преображении в любви ей совсем не хочется говорить сегодня.       Ичиго собирается упрямо возражать ей дальше, но она останавливает его жестом, вскидывает взгляд через плечо и становится вмиг крайне серьезной. В паре кварталов отсюда творилось что-то такое, с чем новый дежурный Каракуры никак не могла разобраться. Не в правилах Рангику соваться вперед и геройствовать, но она прекрасно знала ту нескладную еще, не оперившуюся красноволосую и лупоглазую шинигами — руконгайку, ставшую бельмом на репутации клана Кучики, ее удочерившего. Помимо своего низкого происхождения Кучики Рукия вдруг оказалась связана с таким же безродным руконгайцем, как Абарай Ренджи.       — Что не так? — Ичиго тем временем сам сканирует неспокойную точку воинственным взором, чем беспокоит Рангику еще больше. Из нее вырывается непроизвольный приказ:       — Так, Ичиго, ступай на уроки!       — Чего-о-о? — возмущается подросток. — Никуда я не пойду!       Рангику только сверкает на него глазами, затем глотает пилюлю с душой-плюс, которой приказывает вместо нее в гигае попридержать мальчишку. Это на первый взгляд тело Рангику кажется женственным и слабым, на деле же — Ичиго скрутили так, что выбраться из той хватки ему вряд ли станет по силам даже лет через десять.       Шинигами, оставшись удовлетворенной таким раскладом, ускоряется, едва сорвавшись в шунпо с крыши. Капитанчик за вмешательство в чужие проблемы ее, конечно, по головке не погладит, но Рангику еще хорошо помнит, что значит быть неопытной дежурной. В отличие от Гина в гениальных бойцах она никогда не ходила, но с многолетним опытом службы и боевым характером, ей и пары минут хватает, чтобы сориентироваться верно по ситуации и на месте. Месте с вывеской «Клиника Куросаки». Рангику цокает языком: мальчишка вырос и выросли его проблемы.       — Рукия! — Ответственную воспитанницу Укитаке ей тоже хочется пожалеть. — Дуреха! Вызывай шикай! Чего зря мечом машешь против такой лбины?..       На этой фразе пустой, казавшийся ну просто огромным в сравнении с крошкой Кучики, медленно поворачивается на посторонний голос и угрожающе поднимает кверху массивные лапы.       — Давай ударим с двух сторон, — плюет на высвобождение занпакто лейтенант и, заручившись кивком дежурной шинигами, обнажает лезвие Хайнеко.       Пустой оказывается не таким неповоротливым, как казалось, как и не таким тупым. Еще порядком не отделавшись от ран после пары ударов катаной, он бросается сквозь изгородь в дом, на ходу проламывает стену, выбивает из детских ртов слабые крики помощи, а Рангику с Рукией стоят как зачарованные…       Первой в себя приходит лейтенант Десятого отряда, как и положено по званию. Она бросается вслед за пустым, но кроме как разозлить того, больше не может: монстр слишком занят своей добычей — двумя маленькими девочками, зажатыми в кулаках; они пахнут Ичиго, и весь дом пронизан следом его рейацу. Рангику вот уж несколько лет следит за его слабеющим контролем над ней, сейчас же — его рейацу полыхнуло с новой силой. Рядом.       — Рангику-са-а-ан!       Она в ужасе оглядывается назад — глаза мальчишки едва ли не лопаются от шока увиденного, но в то же время будто налиты кровью. Как он выбрался?!       — Карин?.. Юзу!.. — Девочки летят в разные стороны, когда монстр получает то, что так долго искал. Кое-кого помощнее и более вкусное.       — Ичиго! Уходи!       Рангику подхватывает одну из его сестер, Рукия с легкостью ловит вторую. Не сговариваясь, обе шинигами, уложив детей целых, но без сознания, на газон, бросаются наперерез к парню, явно свихнувшемуся и двинувшемуся на пустого с голыми руками, но враг успевает вовремя среагировать на все атаки: Ичиго он отправляет в нокаут одним ударом кулака, от Рукии отмахивается ногой, а на Рангику, успевшую вооружиться катаной, он бросается сразу с распахнутой пастью.       — Рычи, Хайнеко!       Всё, в одночасье сменившись пыльным туманом, в следующее же мгновение превращается в кровавое месиво — режущий песок занпакто Рангику ранил пустого по всей поверхности, но не убил, и озверелый рев вновь сотрясает тихую улицу, на которой проживало семейство Куросаки.       — Эй ты, рыбья рожа! А ну-ка, иди сюда! — Старший из его детей не то в самом деле так беспредельно глуп, не то безоговорочно храбр, не то просто бессмертный.       Размахивая обломком какой-то трубы, он вновь летит на монстра. Не понимая заранее масштабов своего поражения, но отчаянно желая отомстить за близких людей, Ичиго проносится мимо трясущей головой Рукии, забегает наперед Рангику и перекрыв грудью ход ко всем девушкам, включая сестер, с решительностью бросается прямо в пасть чудищу, а оказывается… сердито отброшенным в сторону.       Рангику вскрикивает, когда зубы пустого вонзаются в ее плоть и практически ломают кости половины тела. Наверное, ловит она себя на последней мысли, Гин ощущал себя где-то так же, когда Айзен разрубил его пополам одним махом.       — Лейтенант Мацумото! — Неугомонная Рукия достойна похвалы за свое упорство, гордости — со стороны своего брата, но Рангику только закрывает глаза, когда девчушку постигает ее же участь. Пустой оказался слишком огромным и сильным для них обоих. Сюда бы кого-то с силой капитана…       — Рангику-сан! — А на подхвате оказывается только Ичиго. — Рангику-сан! Ты цела? — Он куда-то тащит ее в безопасное место и что-то всё время бормочет про катану: — …дай мне меч… скорее… ну же…       Маленький рыжий мальчик. Бесконечно потерянный, обделенный, грустный. Рангику мотает головой сама себе: с тех пор он очень переменился, и его потенциал чувствовался очень остро. Более того, он страшно кого-то ей напоминал, не то запалом своим, не то развязностью, не то преданностью. Похоже, за безрезультатными поисками она одного мужчину подменила на другого неосознанно, но в том, что у Ичиго имелась своя сила, она ни на миг не сомневалась. Просто ей хотелось уберечь мальчишку в противовес его комплексу защитника.       — Ты не сможешь биться моим мечом, Ичиго, — Рангику крепче сжимает кровоточащие раны от жуткого укуса пустого и краем глаза отмечает, что тот не спит, что вновь направился к своей цели. Теперь Ичиго мог постоять за себя только сам. Так несправедливо… — Но ты можешь получить свой, Ичиго-чан.       Его взгляд нерушимо останавливается на ее лице, не то ищет подвоха, как обычно, не то старается понять то, что в силу его юного возраста еще так чуждо ему, мало знакомо.       — Есть шанс… — Рангику сглатывает соленую слюну. — Сделать тебя шинигами…       — Вы не можете, этого сделать… Мацумото-сан… — отзывается следом Рукия, едва дыша, утопая в луже собственной крови.       — О, дорогая… Я-то как раз могу, мне-то как раз давно терять нечего!..       Лейтенант усмехается, а далее — заходится смехом до кровавого кашля, да так, что Ичиго приходится ее прижать к себе и полностью выпачкаться в багрянце. Она огорченно цокает на испорченную форму, а потом вскидывает глаза на совсем еще юного героя. Спрашивать дважды его не приходится — по его решительному виду и так всё ясно. Поэтому Мацумото стискивает рукоять Хайнеко сильнее и пронзает школяру грудь по самую гарду.       Взрыв так долго дремавшей мощи переворачивает навсегда мир обоих.

***

      У простой души Мацумото Рангику волосы будто припорошены инеем. Кто-то всё время касается бережно их, будто пытаясь стряхнуть снежинки с ее макушки, проводит по всей длине, теребит кончики, но этот кто-то отнюдь не в силах сотворить все чудеса разом. Хотя некоторые ему таки поддались.       Двухметровый занпакто. Гигантская духовная сила. Инстинктивные техники шинигами. С какой легкостью Ичиго тогда разделался со своим первым пустым? Даже на последнем издыхании Рангику с Рукией смотрели на это как на какое-то безукоризненно отрепетированное образцовое представление.       А потом Кучики с боевыми ранами ушла через Сенкаймон. Девушки не клялись друг другу не разглашать тайну появления нового шинигами, но не нужно было недооценивать информаторскую сеть Двенадцатого отряда, чтобы за лейтенантом Мацумото не пришли из Готея. Она же совершила самое страшное преступление — передала свои силы человеку. Причем не часть сил, а всю — внутренний потенциал Куросаки высосал ее из Мацумото, как вампир, до последней капли.       — Дура!!! — Самое страшное же заключалось в том, что за Рангику прислали ее капитанчика. — Я так и знал, что ты этим закончишь!       — Да будет вам, — усмехалась она тогда, наполовину перебинтованная и подштопанная, — ничего и не случилось такого. Подумаешь, пустой рейацу высосал всю…       — Т-ты… кого собралась надурить, Мац-ц-цумото?! — У Хицугаи аж глаз задергался. — А тому парню силы ветром надуло, сказать хочешь?!       — Какому парню, капитанчик? — захлопала Рангику глазками и надула губки. — Я ничего не знаю, капитанчик, вот честное вам пречестное слово…       Хицугая взвыл раненным тигром и, опешив от подобной наглой лжи, даже на время лишился дара речи, чем избавил пострадавшую от «счастья» в двадцатый раз послушать о грозящей ей казни.       — А может и вправду разыграем судей такой байкой, а, Тоширо? — Тогда в комнату вошел лечащий врач Мацумото и доставил ей еще больше удовольствия, ведь не каждый день она могла созерцать своего всё контролирующего капитанчика с отъехавшей челюстью.       — Капитан Шиба?! Вы?! Откуда?!       Шиба Ишшин в халате генсейского доктора приложил палец к губам и заговорщицки поведал:       — Вообще-то я теперь Куросаки… — А потом хлопнул Тоширо по плечу, подхватил под руки и высоко поднял над полом, как в прежние времена бывало. — Но ты можешь звать меня снова «папочкой»!       Хицугая с отмороженным видом фыркнул лишь на сторону:       — Я никогда не называл вас так. И соблюдайте субординацию, Куросаки-сан… — И дальше пошла несмолкаемая череда их взаимных разборок, увлекая Мацумото в прошлое полувековой давности и новое забвение.       Рука, гладившая ее макушку, робко останавливается, и первое, что видит Рангику, раскрыв глаза, смущенный вид зардевшегося Ичиго.       — Чего усмехаешься? — не находится, что сказать он, а потому кивает на ее широкую улыбку.       — Да так, — Рангику подтягивается выше, садится поудобнее на больничной койке, опираясь на подушку, — приснился вновь разговор своего капитана с твоим отцом.       — А, Тоширо? — без обиняков фамильярничает парень — хи, слышал бы это капитанчик. — Думал, он тебя за патлы оттащит в Общество Душ. Так громко кричал про какую-то казнь. Это реально? Если что… — Ичиго в духовной форме нарочито сжимает крепко обмотанную бинтами рукоять своего грубого занпакто. — Я не собираюсь так просто это допускать, так и знай! Что там за дед командует у вас? В любом случае, я его не испугаюсь!       Рангику начинает трясти от внутреннего хохота, но она ограничивается только сдержанным: «Не сомневаюсь даже», а затем долго смотрит на своего спасителя. Он как будто стал заметно взрослее, и выше, и в плечах шире, хотя со времени инцидента прошло не более месяца. Из Готея больше никто по ее душу не пришел — то ли сам капитан Хицугая обставил дело в лучшем виде, то ли Кучики вмешался в благодарность за оставленную в живых сестру, то ли проныра Урахара постарался. Последний и из Каракуры, по вине Айзена оказавшись в изгнании, но благодаря совместной победе над ним же здесь реабилитированный, имел воздействие на работу Готей-13, который оставался ему должен за крамолу. Впрочем… Может, и память о подвиге Ичимару Гина сыграла Рангику на руку? По крайней мере, ей очень хотелось в это верить.       Шинигами переводит взгляд на свои бледные руки в белых одеждах и пробует утраченную силу на ощупь; ждет, исследуя; пока та, увы, не вернулась. Капитан Шиба и Урахара Кискэ твердили почти в один голос, что процесс восстановления в Генсее будет долгий и небезболезненный, рекомендуя вернуться девушке домой, где духовную энергию она сможет черпать отовсюду, но Рангику твердо решила пока задержаться в людском мире.       В конечном счете, что ее ждет на службе? Вечно недовольное лицо капитана и стопы однотипных бумажек? Новая вереница попоек? Мало заботящие ее теперь сплетни? На каждом шагу воспоминания о Гине? Это еще хуже смерти… Рангику и рада помереть, обвешанная этими мыслями, но пожив немного без острой боли в груди, понимает, что забытье — легче. Она корит себя и нет в то же время, она не хочет его отпускать и хочет бежать прочь от их связи без оглядки, она упорно не понимает причину, по которой дышать здесь, в Каракуре, становится ей легче, но так эгоистично не хочет менять злато на серебро обратно.       — Я хотел сказать, — нарушает сложившуюся тишину Ичиго и нервно хрустит костяшками пальцев. — Я хотел бы сказать сразу тебе спасибо. За силу. Обещаю использовать ее мудро, хотя Урахара-сан посулил мне уже кучу трудностей.       — Значит, Урахара тебя тренирует? — Рангику удивлена, но знает что тот — лучший из лучших.       — Да-а, — Ичиго трет рассеянно затылок, — у меня внутри еще пустой живет, оказывается…       — Что?! — Рангику дергается и резко садится, забыв напрочь про швы и не зажившие раны. Морщится тотчас от боли.       — Да ты не бойся, — Ичиго успокаивает ее и усмехается немного хвастливо, — он еще не пробудился. Значит, подчинить мне его будет гораздо легче, чем если бы он вырвался посреди боя какого-то. Эх, — мальчишка тут закидывает руки за голову и сладко потягивается, — даже жаль, что тебя не пришлось спасать от казни, было бы где поразмяться.       Ну теперь и без доказанного родства с Шибами, Рангику видит чьей Ичиго крови. Сколько раз она слыхала подобные фразы от его отца за время службы — не сосчитать на всех пальцах вместе с ногами. Оттого наблюдать за его сыном теперь еще забавнее. Оборачиваясь назад, вспоминая всё того же несчастного мальчика у реки, могла ли она тогда подумать, что сама судьба вновь приведет ее к прежнему капитану? Так или иначе, теперь Рангику могла понять, отчего ее всегда тянуло в Каракуру. Вопреки своей воли она вновь стала задумываться о втором для себя шансе… Шиба Ишшин казался ей логичной кандидатурой.       — Ичиго, — она чувствует себя слегка взволнованно и прячет глаза под пушистыми ресницами, — ты бы не мог позвать отца? Мне нужно кое-что ему сказать… У меня, это… — Она вскидывает вверх голову и усмехается чуть истерично: — Во, болит пальчик. А что, если это смертельно? Так что, давай, давай, Ичиго-чан, не стоит заставлять даму просить дважды.       Рыжий хмыкает лишь на такой спектакль, но, так ничего и не прокомментировав, покидает палату, бросая на прощание странный холодный взгляд со скользнувшей в ней острой болью пополам с неприятием сочувствия.       Рангику ежится, подтягивая к себе колени и укутывается одеялом по самую шею. Мальчик вырос, мальчик сильный, гордый и независимый, мальчику никто больше теперь не нужен, и она снова ощущает себя ужасно одинокой.       — Ты звала меня? — Ишшин вплывает в комнату с кошачьей грацией, несмотря на свои широкие плечи, массивную грудь, большие руки и тяжелую поступь.       Двадцать лет назад он выглядел более моложаво, почти как Ичиго или как его брат, Кайен, а сейчас перед ней стоял уважаемый отец семейства. Немного затянутый домашними хлопотами, немного прибавивший в весе и бородой обзаведшийся, немного более придурковатее обычного, но всё с той же неунывающей улыбкой, благодаря которой много чего ему сходило, в том числе — исчезновение в Генсее.       Ишшин садится на край кровати, когда Рангику так и не решается завести разговор, который много лет прокручивала в мыслях. Прежде ей хотелось расспросить капитана, как он выжил и почему ушел, не дав о себе знать и слова? Их Десятый не то, чтобы осиротел, но за время становления Тоширо капитаном пережил много распрей, аристократы вообще против того взбунтовали. И потом, о судьбе клана? Как капитан мог бросить Дом на произвол, знал же ведь, что после смерти Кайена тот едва держался на грани. Стоило исчезнуть с лица Сейрейтея еще одному главе, как недоброжелатели быстро упразднили высокий статус Шиба.       — Я слышал про Гина. Мне жаль, — соскальзывает с губ Ишшина, и он смотрит на Рангику чуть затравленно: — До сих пор чувствую себя виноватым. За то, что ты пошла за мной. За то, что он сорвался…       — Не стоит, — она останавливает рукой и, вздохнув тяжко, свешивает между плеч голову. — Гин сделал то, что хотел. Он хотел отомстить, ему это удалось. Браво, молодчина. Правда, хотелось, чтобы всё закончилось более… счастливо.       В палате растекается продолжительное молчание. Рангику чуть ли ни с ненавистью смотрит на свои седо-серебристые волосы по обе стороны и чувствует себя полной дурой. Ее прежний капитан не может быть ее соулмейтом, они даже притвориться любовниками не смогут — между ними словно сооружена стена, по обе стороны от которой стоят совершенно чужие люди, которым даже поговорить не о чем.       — Ичиго — славный мальчик, — наконец выдавливает она хоть что-то. — Мне в свою очередь жаль, что пришлось лишить его нормальной жизни.       Ишшин кладет ладонь поверх ее рук, нервозно мявших в пальцах края одеяла, и мотает головой, когда она бросает на него вопросительный взгляд.       — Это его предназначение. Защищать родных и близких, да и всех, кто требует его помощи. Рано или поздно силы шинигами либо силы квинси в нем сами пробудились бы…       У Рангику живо округляются глаза, но Ишшин в который раз прикладывает палец к своим губам:       — Тсс, только не будем об этом? Мать Ичиго и девочек была квинси. Ее рыжие волосы сделались мгновенно черными, едва наши взгляды встретились. Она помогла уничтожить того пустого-выродка, но поплатилась за это жизнью. Часть пустого проникла в нее, она же — передалась Ичиго, она же — отчасти сделала Масаки уязвимой при атаке Удильщика, когда она защитила от него нашего сына…       — Бедный Ичиго-чан! — вскрикивает пораженная шинигами. — Он ведь до сих пор считает себя виноватым в ее смерти! Почему же ты, пройдоха старый, ничего ему не скажешь?!       Шиба бросает пустой взгляд за окно:       — Нельзя. Когда придет время, я всё расскажу ему, а пока он должен окрепнуть. Умом, телом и духом. И я бы просил тебя присмотреть за ним, Рангику. На тебя только могу положиться в этом деле. Да и Ичиго. Он доверяет тебе. Я давно заметил.       Мацумото одергивает руку, точно ошпарившись, и смотрит на бывшего капитана как на безумца:       — Я не стану этого делать ни за что на свете! Тебе мало, сколько он выстрадал? Ты видел, как по ночам он звал свою мать? Ах нет, тебя же и в помине рядом не было!       — У меня оставались еще девочки, Рангику… — Ишшин со спокойствием встречает ее перекошенное негодованием лицо. Он вообще кажется непробиваемым и жестоким. Да-да, именно жестоким!       Мацумото спрыгивает с койки, чтобы мигом натянуть на себя сапожки. Схватив больничный халат за неимением своей школьной формы, она быстро — насколько это возможно в ее положении, — пересекает палату и резко дергает дверь на себя.       — Ноги моей у тебя больше не будет! — последнее, что бросает она на прощание.       Уже через какие-то полчаса Мацумото будет сидеть в Магазине Урахары в ожидании отправки домой, в Готей, через Сенкаймон в тренировочной Яме. В Каракуру лейтенант намерена больше никогда не возвращаться.

***

      Она держит слово. Жизнь в Сейрейтее начинает бежать для нее сразу привычным темпом, и чтобы от прежней тоски Рангику не стошнило, она продолжает с равным успехом прилежно выполнять обязанности лейтенанта и так же прилежно поглощать ящиками саке в компании верных товарищей-бойцов-пьяниц.       Казалось, что судьба и не подбрасывала лейтенанту Десятого отряда никаких сюрпризов: она достаточно быстро возвращает в родных широтах себе силу, Хайнеко тоже дожидается своего пробуждения после спячки, навыки кидо и шунпо быстро восстанавливаются — память рук и ног оказывается почти врожденной. Все относятся к ней с прежними чувствами: Шухей смущается и втайне страдает, Изуру не перестает грустить о Гине на пару с подругой, Одиннадцатый дерется и надирается, появляется новый круг знакомых из вернувшихся капитанов и лейтенантов, пустофицированных ранее Айзеном. Всё почти как обычно, кроме безлюдного фона. Призрак Гина не появляется теперь ни в стенах лейтенантского домика, ни в стенках сердца Рангику, даже если она не отрицает, а наоборот жаждет его появления.       Это пугает порой женщину, будто дважды лишившуюся самого дорогого. Хотя потерь можно считать на одну больше: Рангику почти два года не видит Ичиго, только слышит то одну весть о его победе, то другую. Объявившиеся арранкары — недоразвитая армия Айзена Соскэ. Затем какая-то организация «Экзекуция». Ичиго дергают по любому поводу и без на помощь силам Готея, причем этот самый Готей юное дарование тоже успевает победить то в одной схватке, то в другой, то в шуточной, то в совсем серьезной перепалке. Женская Ассоциация Шинигами наперечет готова обсуждать его подвиги и умения, отточенные до совершенства не кем-либо, а легендарной Шихоин Йоруичи, но известную сплетницу Мацумото при первых подобных разговорах точно подменяет кто: она слушает о Куросаки вполуха, или занимается посторонними вещами, или вообще встает из-за стола и выходит. Отчего-то любое упоминание этого имени вызывает в ней боль острее, чем потеря соулмейта.       А потом внезапно на всех обрушивается война.       Квинси. Капитан Шиба явно знал о чем накаркал, но даже Урахару Кискэ их появление, способности и количество приводят в замешательство. Готею такая мощная атака стоит больших жертв при первом же ударе, а потом… А потом в Общество Душ таки приходит спаситель.       Мацумото не знает об этом — она привычно сражается рука об руку с капитаном, но, увы, противник оказывается коварным и необычным. Пройдя путь от безвольной зомби до обитателя криокамеры Двенадцатого отряда капитан и лейтенант Десятого пропускают почти всё самое интересное, хотя первый умудряется не только реабилитироваться в битве против элиты штернриттеров, но еще и значительно прибавить в росте и возрасте.       Поначалу подшучивать над таким командиром оказывается для вернувшейся с того света Рангику проблематичным, но она быстро привыкает, даже позволяет флиртовать с ним, хотя и безуспешно. Как и Кучики Бьякуя, Тоширо регулярно посещает могилу жены, вопреки юности снаружи внутри продолжает оставаться стариком, а также — активно сетовать на законы природы и эти невидимые нити меж предназначенной друг другу парой.       — Ворчите так, капитанчик, — не выдерживает однажды Рангику, — будто это вас вообще интересует. По-моему, сейчас ваш предел мечтаний максимум — тренировка с Хьёринмару, минимум — ну какая-нибудь партия в шоги с главнокомандующим.       Ее окатывают будто ведром ледяной воды: в безмятежно-голубых глазах, оторвавших взгляд от отчета, читается раздражение пополам с безразличием. Взрослый капитан отличался куда большим контролем над своими эмоциями, делая себя еще более скучным.       Рангику дует губы. Рангику холодно с ним рядом. Рангику еще сильнее ощущает одиночество.       — Сходила бы ты, Мацумото, в Первый отряд. За новыми бланками.       Она ликует, что можно убраться, губы мигом расходятся в лукавой улыбке, а мир видится веселее, ярче:       — Могли бы просто отправить меня с глаз долой, капитанчик, не обязательно загружать меня ненужной работой.       — Мац-ц… — У Тоширо, кажется, снег скрипит на зубах вместе с ее фамилией. — Кто сказал о ненужной работе?!       — Хорошо-хорошо, — шире скалится она, — схожу-схожу. — Провиляв бедрами мимо стола капитана, она не сдерживает своего порыва крепко его обнять и повторить в сотый раз, как же она счастлива, что он остался жив и не погиб на войне, пускай и такой вредина.       Ее провожают понимающим взглядом, а бухтят вполголоса, для проформы только. Почти совершенно счастливая Рангику чуть не порхает по дороге в Первый отряд, радуясь солнцу, птицам и тому, насколько быстро поднимается Готей из руин. Страшно даже допускать теперь, после пережитого, ту старую далекую мысль, которой она когда-то тешила себя — умереть в каком-нибудь сражении, чтобы в следующем круге перерождений как можно скорее встретиться с Гином снова…       Рангику едва ли не впервые осознает, насколько хочет жить. Просто жить и радоваться жизни. Как всегда хотел для нее Гин. Как она сама почти добилась для себя там, в Каракуре. Куросаки Ичиго, да, тот светлый мальчик. К чьей бы жизни он ни прикасался, то непременно ее менял, привносил смысл в существование шинигами в целом и дарованных им сил в частности, а также согревал в лучах своего внутреннего солнца. Вокруг него всегда столько людей, столько друзей, столько товарищей и даже очарованных им врагов не меньше… Интересно, как он там сейчас поживает? Вырос ли? Сильно изменился? Остался ли таким же букой, как ее капитанчик?       Лейтенант замечает тут у врат Первого отряда толпу, но никак не ожидает, что бойцы окружают именно того парня, о котором невольно вспоминала время от времени, о котором и сейчас подумала. Настоящий герой теперь. Отличившийся боец в недавней войне, спасший не только мир душ и шинигами, но и свой мир, и даже Уэко Мундо. Ему не до старых горизонтов и знакомых.       В отличие от поклонников, норовивших заговорить с Ичиго, поглядеть на Ичиго, послушать Ичиго, Рангику старается по многолетней привычке миновать его, проскользнуть незаметно, потому что не знает ответов на повисшие в воздухе вопросы. Как банально вести себя с давним другом теперь? Как объяснить свое исчезновение и долгое отсутствие в его жизни? Как говорить о его отце и своем капитане, готовившего сына с рождения к этой чудовищной войне? Рангику дичится, но искренне побаивается даже увидеть его всех победившего, возмужавшего, не нуждавшегося больше ни в чьей опеке. Ей кажется — она убеждает себя, — что ее чувства к этому мальчику похожи на материнские, и что она непременно расплачется, когда увидит его после долгой разлуки такого… состоявшегося, независимого и ей чуждого. Глубоко-глубоко в сердце Рангику грызет червячок зависти к счастью других. Ичиго — славный парень, а Орихиме — хорошая девочка. Они созданы друг для друга, и судьба верно уже свела их в пару. Эти двое тоже прошли через многое, как Рангику с Гином когда-то, и горя испили немало, и друг друга не раз спасали, Рангику слыхала. Что ж, теперь их заслуженно ожидало море радости, а ей, видимо, придется довольствоваться морем саке.       — Рангику-сан!       Невидимками красавицам быть всё-таки сложновато, и ее план скрытного побега лопается как мыльный пузырь на солнце с ходу.       — Ичиго-ча-а-ан? — Впрочем, она встречает его самой широкой улыбкой, на которую способна, и заставляет изо всех сил глаза не бегать восхищенным взглядом по лицу, по всему его телу; Ичиго и впрямь сделался интересным молодым человеком, хотя образ рыжего растерянного мальчика всё еще стоял в ее воспоминаниях ясно, мешая одинокой женщине утратить окончательно голову. — Давно не виделись, пра-а-авда?       Он взирает на нее сверху вниз — разница в росте отныне сказывалась в другую сторону, — и неожиданно тепло улыбается. Рангику, онемев, гулко хлопает ресницами: она вообще не помнит, когда видела такую его улыбку.       — Почему не появлялась столько? — А он бьет не в бровь, а в глаз, не дает ей ни залюбоваться, ни опомниться. Ичиго по-прежнему остро жалит, как прямой выстрел Шинсо, хотя такие сравнения всегда выглядели для Рангику странными.       — Почему не появлялась? Да работы много скопилось. — Рангику врет и не краснеет, но Ичиго ведь прекрасно наслышан о ее «трудолюбии».       Он нервно ерошит себе челку, пряча за ней танцующие озорные огоньки во взоре, и это в нем до мурашек ее интригует.       — Ага, Тоширо мне долго и нудно рассказывал о твоем недавнем «плодотворном сотрудничестве» с Лизой-сан. Речь шла, по-моему, о трех ящиках саке. Хм, или их было четыре?       Женщина недовольно скрещивает руки под грудью и сердито сдувает прядь со лба:       — Мне что, отчет ребенку давать? Мне вполне и капитанчика хватает для этих целей.       У Ичиго вспыхивает лихорадочный румянец под вмиг заострившимися скулами.       — Я давно уже не ребенок, — рыкает стиха он, а потом срывается на голос: — И кое-кто сыграл в этом не последнюю роль!       Толпа шинигами, оставшаяся в стороне, как по команде затыкается — в воздухе словно лопнула струна. Мацумото стоит как ударенная пощечиной и в душе злится-злится-злится. На себя. Что связалась когда-то с этим ребенком, по нелепости какой-то — не иначе — вдруг взявшим да и выросшим, превратившимся в столь лакомый кусочек для изголодавшейся по любви дамы, годившейся ему… в прабабушки? Мацумото сжимает до боли глаза. Хайнеко права: она чувствует себя чудовищно старой рядом с этим рьяным, переполненным энергии и азарта, мальчишкой.       — Мне некогда! — фыркает она, разворачивается на сто восемьдесят градусов и, вальяжно махая на прощание рукой, бросает как можно более безразлично: — Рада была повидаться. Ты молодец! Передавай привет Иноуэ…       Рангику едва не стукается лбом о его грудь — рыжий черт как из-под земли вырастает четко перед ней, смотрит требовательно, хмурясь и совсем забыв об улыбке:       — Ты за дурака меня держишь?       — В смысле? Я вообще никого не держу, — наигранно хохочет Рангику и пытается его обогнуть, но оказывается схваченной вдогонку за локоть.       Ичиго мечет молнии с глаз, от прошлой милоты не оставляя и следа, затем снисходительно хмыкает и дерзко поддевает одну из прядей ее короткой стрижки:       — Если бы меня заботило мнение других, я бы давно перекрасился. Дальше что, налысо обреешься, когда скрывать правду будет невозможно?       Щеки Рангику зажигаются огнем. Ей не стыдно — страх сковывает ее душу, и где-то под ложечкой тянет высушенной веревкой. В легких быстро кончается кислород, рейацу лейтенанта вдруг падает до минимума, и сама Рангику, загнанная прямым как палка Ичиго в угол, кажется себе махонькой девочкой.       — Ну же? — А рыжий только сильнее напирает, наступает, нависает. — Соври, что ничего не заметила? Придумай сказку, отшутись, как ты любишь, отмахнись наконец, но сделай же хоть что-то?!       Ее глаза не знают куда деться, и, если честно, хочется провалиться под землю; толпа зевак по-прежнему смотрит на них, и у Рангику развивается паранойя, будто все видят рыжие прожилки на ее концах. Она правда, за годы обрезала их почти до невозможности.       — Это не то, что ты думаешь. — Она поднимает усталое лицо. — Может, это просто отток времени? Я с детства такая. Мой друг мне говорил. Друг, Ичиго, понимаешь? — И добавляет для твердолобых: — Я не свободна.       Но упрямец даже бровью не ведет. Его пальцы оставляют синяки на ее локте, но у Рангику рука не поднимается его ударить, как наглецов из Одиннадцатого, к примеру.       — Ты хотела сказать «погибший друг»? — продолжает он резать правду, а заодно — и у Рангику сердце по кусочкам. — Я знаю то, что вижу. С тех самых пор, как ты оказалась у нас в клинике. И теперь ты не сумеешь от меня опять скрыться. Я, блин, ради тебя пришел сюда!       Она находит силы натянуть усмешку на губы и язвит, не стесняясь:       — А я думала, чтобы мир спасти? Хэй, где потерял того мечтателя лет пятнадцати?       — В Дангае заблудился, пока искал одну, врущую даже самой себе, шинигами.       Она огревает его тяжелым взглядом, отбивает руку, затем мотает головой и без слов исчезает в шунпо.       — Я не отступлюсь, слышишь?! — мечут ей как стрелой в спину. Куросаки в сердцах пинает камень под ногами и, обернувшись, бросает и толпе: — Спектакль окончен. Можете расходиться.       Куросаки Ичиго восемнадцать, и его соулмейт рвет все шаблоны.

***

      Похоже, каракурские школьники не понимают слова «Нет», не отступают от задуманного и не дают прохода. Всё это разом и конфузит, и злит, и впечатляет Мацумото Рангику, желавшую обозвать Ичиго наглым малым, но почему-то клюющую на его повсеместную настырность. Она словно получила новую, прямо противоположную для себя, роль — таскалась не сама хвостиком за кем-то, а обзавелась лично второй тенью, и это бесконечно льстит самолюбию красотки.       — Привет, как дела, как спалось? — Всё начинается для нее каждый день уже привычными фразами, вот только видеть Ичиго третьим офицером Десятого отряда по-прежнему непривычно.       — Всё прекрасно, спасибо, — игриво поправляет прическу его лейтенант и строит по обыкновению глазки стражникам. О том, что ее нового подопечного такое до ужаса бесит, она с легкостью догадывается — от его красного как печка лица можно было прикуривать.       Дальше они лениво тянутся на место службы — даром, что опаздывают оба и капитан обоим намылит шеи, — и тут их разговор может зайти о всяком и невинном. К примеру, что интересного кроме питейных заведений, можно посетить в Сейрейтее? Или так же часто в Обществе Душ наведываются пустые? Или как шинигами встречают Новый год? Но даже в ерунде Ичиго так далеко забегает, будто он взаправду решился тут остаться навечно.       «Наивный», — не верит ему Рангику, а потому ровно воспринимает и его присутствие, и неуклюжие комплименты, и эти байки про «их счастливое будущее». Последнее особенно ее смешит, ведь между ними — пара веков разницы, а еще — опыт длиною в одну жизнь шинигами. Гина Рангику никогда не забудет, а в Ичиго — не увидит нового партнера. Да у него едва пух начал золотиться над верхней губой, тогда как Рангику давным-давно опробовала все ключевые позы из Камасутры.       — Ичиго-ча-ан? Может, прекратишь уже этот театр?       — Какой театр? — на полном серьезе удивляется он.       Она обреченно вздыхает посреди дороги. Иногда ей так хочется раскрыть ему на их дисгармонию глаза. В шутливой манере упрекнуть, что он просто надумал то, чего на самом деле быть не может. Наконец, обратить внимание на молоденьких девушек — он ведь хороший парень и заслуживает поискать свою истинную половину среди себе подобных. А что она может ему дать? Разбитое сердце да опухшие от слез глаза на рассвете? Вечный перегар от саке и безнадеги? Или остывшее от мужских ласк, объятий, поцелуев тело? Не-е-ет, он точно ошибся в своих расчетах на нее, и то, что ее шею лизал уже приличный язык рыжего пламени волос, ему знать вовсе необязательно.       — Явились — не запылились! — Капитанчик рвет и мечет: на его голову, увы, свалился еще один отлыниватель от службы. — Отправитесь на задание в Восточный Рукон, как провинившиеся! Кто-то нападает там на мирное население. Мацумото, назначаешься руководителем миссии. Материалы дела — вот, в отчете Омницукидо. И настоятельно рекомендую прочитать его от и до, чтобы вернуться назад целыми, а не по кусочкам!       Захлопнув дверь кабинета прямо перед носом подчиненных, Хицугая погружается, видимо, вновь в мир отчетов отряда, тогда как Мацумото рада не покрыться тут плесенью. Она с азартом сует нос в бумаги, держит Ичиго на дистанции рукой — чтобы не подглядывал важную для их задания деталь, — и в голове уже прокручивает хитроумный план по взятию пустого, охотившегося только на крепких красивых мужчин.       Она окидывает Ичиго с головы до пят лукавым взглядом, где-то на периферии полагая, что взять за приманку более опытного Шухея было бы идеей получше, но раз у нее имелся теперь помощник, то почему бы и не провести ему боевое крещение?       Нарциссовые поля, меж тем, действуют на парня расслабляюще. Он снова заводит какую-то чушь о соулмейтах, охотно помогает Рангику нести котомку с одеждой и продуктами — ведь путь обещал быть неблизким, — и, конечно, буквально поедает ее глазами ежесекундно.       Рангику тешит такое внимание. Она красавица, мечта для слишком многих, но с таким желанием на нее смотрели лишь когда-то. В той далекой прошлой жизни, когда она была счастлива со своим избранником, а бациллы мести еще вконец не отравили его душу.       — Ты очень красивая, знаешь? — на одном дыхании выпаливает Ичиго, не выдерживая и ловя ее, танцующую на зеленом лугу, в охапку.       Она заливается громким смехом, не отказываясь, чтобы ее закрутили до цветных кругов в глазах.       — Конечно знаю, — пытается зря отдышаться, — сегодня четверо, нет, целых пять шинигами уже поведали мне эту «бо-о-ольшущую» тайну!       Ичиго дуется, мрачнеет тотчас. Отпускает ее мгновенно и не дает себя потрепать за щеку. Обиженное лицо его становится невероятно милым, и забытые материнские инстинкты в душе Рангику вспыхивают новым пульсом. Ей хочется самой обнять этого солнечного мальчика, убаюкать на своей груди и нашептать на ухо, чтобы он, выбросив из головы все глупости, возвращался домой. Отец и сестры нуждаются в нем, тогда как у сильной женщины, пережившей немало неприятностей и трудностей в одиночку, без партнера, просто атрофировалась такая потребность.       — Ну, не злись, — она всё же касается его: озорно убирает челку назад, улыбается обезоруживающе и пальцем трет-трет-трет складочку между рыжих бровей. — Мужчину украшают шрамы, а не морщины. — Перестрелка взглядов задерживается, и Рангику, словно видя в карих глазах напротив свое отражение, наигранно вздыхает: — Впрочем, женщину морщины тоже не красят. Уж я-то знаю о чем толкую…       Куросаки мотает живо головой, а после удивленно моргает.       — Я не вижу ни одной. Хм. Зачем ты на себя наговариваешь?       Рангику только раскрывает рот, чтобы напомнить ему о разницу в их возрасте, да только изумление на его лице кажется таким искренним, что смывает все мысли о неприглядном. Ичиго смотрит с обожанием, даже обожествлением. Смотрит как на равную, как на девушку, как будто во всем мире никакой иной не существует, и Рангику невольно запинается и неожиданно краснеет, будто помня то далекое трепетное тепло от любви к соулмейту.       — Могу ли я вам чем-то помочь?       Путников отвлекает друг от друга невесть откуда взявшаяся на тропинке женщина. Она представляется хозяйкой гостиницы здесь, неподалеку от нарциссового поля, и предложение о ночлеге накануне надвигавшихся сумерек кажется весьма своевременным. В отличие от подозрительного Куросаки, Мацумото смело следует за «любезной дамой» да еще и попутчика своего подгоняет.       Номер на двоих оказывается просторным, да еще и с ванной на веранде. Столько добивавшийся свидания, Ичиго заметно чувствует себя неловко наедине с понравившейся особой, но Рангику ведет себя совершенно естественно — это не первое ее задание. Впрочем, подтрунивать над парнишкой ее тоже забавляет. Она вспоминает его школьные годы: то прижмется грудью к его плечу, то любовно взъерошит волосы, то навяжется с массажем плеч, слишком напряженных мышц вдоль всего позвоночника…       — Расслабься, Ичиго-чан, — подмигивает она наконец, обвивая за шею и приближаясь лицом близко-близко, едва нос к носу не касаясь, глядя магнетически, точно кошка, соблазняя, завлекая как мышку в свои лапки. — А то хочешь, примем ванну вместе? Хи, я потру тебе спи-инку…       У Куросаки лопается выдержка, а у Мацумото отказывает сноровка. Слишком быстрый, слишком горячий, слишком невинно-нежный первый поцелуй обжигает ей губы, запечатывая припасенный хохот на весь остаток вечера… или вечности. Она не ожидала такого поворота и последующего кстати тоже.       В комнату врывается пустой — та самая подозрительная тетка с цветочного поля.       Комнату вместе с пустым разносит мгновенный серп Гецуги — занпакто Куросаки.       — Прости, отвлекся, — смотрит он вновь с расширенными зрачками на лейтенанта. Как ни в чем не бывало. Словно не прошло и секунды. Будто он только что не рисковал остаться без головы, а ее, растерявшуюся, спас в мгновение ока. Обалдевшая Рангику не видит перед собой мальчика, и его дерзкая улыбка растет неумолимо. — Ты что-то предлагала, кажется? — нахально шепчет парень, подпитав легкой победой и должной оценкой свою самоуверенность.       Рангику уклончиво отвечает, что их миссия закончена, и отпускает его плечи. Ичиго успешно справился и с ролью приманки, и с ролью шинигами, а вот она, похоже, как-то заигралась.

***

      Всё последующее время между них, словно Йоруичи пробежала. Лейтенант и третий офицер Десятого отряда больше ссорятся, чем мирятся: Ичиго обвиняли в занудстве, Рангику — в чрезмерных капризах, Ичиго — в малолетстве и не своем здесь месте, а Рангику — в закостенелости и не умении отпустить прошлое, Ичиго — во всех грехах, случавшихся в отряде, Рангику — тоже, но это уже на выдохе дельных аргументов. Об этих странных отношениях не судачил в Готее только ленивый, а слова временного шинигами оказались неуместно пророческими — скрывать больше связь их стало невозможно: меж серебряных волос его соулмейта стало пролегать всё больше полос червонного золота.       — Ну чего ты бесишься?! — Куросаки как по привычке влетает за Мацумото и захлопывает дверь в кабинет так, что капитан Хицугая едва удерживается на стуле — здание чудом не рассыпалось.       — Достала твоя обходительность! — шипит Рангику, хватаясь руками за спинку дивана — своеобразную стену от своего «преследователя». — Я твой лейтенант, ты — подчиненный, всё, точка, первое правило, ничего больше! Вот и веди себя соответственно или проваливай обратно к Ишшину!       Хицугая с грудным рыком выдыхает, захлопывая папку с бумагами на столе под оторопелые взгляды обоих спорщиков — похоже, они вообще забыли где находятся и перед кем.       — Вы меня оба хуже смерти достали! Да когда же это прекратится?!       Рангику ни на миг не теряется, вырастает тут же за спиной у начальства и демонстративно требует защиты для себя, типа слабой женщины, строя плаксивую мину, ноет, жалуется, канючит — в общем, манипулирует отменно:       — Капита-а-анчик, ну оградите меня наконец от этого беспокойного офицера! В самом деле, я совершенно не поспеваю заниматься своими обязанностями, так как вынуждена воспитывать этого великовозрастного ребенка ежедневно!       Ичиго злится, перекатывая желваки на щеках, и на хитрость в ее глазах отвечает правдивым, как зеркало, взглядом:       — Себя для начала до ума доведи, да? А то глушить саке до потери пульса — очень по-взрослому. Как и размениваться на каждого идиота, кто тебе за пазуху пялится!       Она вспыхивает возмущенно тотчас, даже без спичек: дух противоречия и независимости лишь приглушал пламя, но никогда не исчезал в ней бесследно.       — С кем хочу, с тем и пью! Кому хочу — глазки строю, а нет — так посылаю! Мне двести лет в обед, я девочка самостоятельная! И дурацкие признаки, — она истерично взъерошила свою стрижку с кучей рыжих кончиков, точно намеренно мокнутых в банку с апельсиновой краской, — мне не помешают! Я ничего тебе не обещала!       Куросаки шумно выдыхает, несмотря на то, что глаза его наливаются кровью как у буйвола. Казалось, еще слово от этой взбалмошной женщины — и он подымет ее на рога, пришпилет к стенке и… зацелует, черт возьми, до потери ее сознаниия!       — Ксо, как я устал от всего этого, — насилу цедит он, — никогда не думал, что уж кто-кто, а ты будешь такой упрямой ослицей!       — Это кто еще тут ослица? — мгновенная реакция. — Сам баран твердолобый!       — А ты просто дура!..       — А ты…       — А ты…       И весь этот несмолкаемый поток детских обвинений через голову бедного капитана Хицугая, устало потиравшего переносицу. Первое желание в его мозгу — заморозить этих спорщиков льдистым пламенем Хьёринмару хотя бы на месяц — казалось ему весьма привлекательным, но Хицугая не только командир данной пары беспросветных идиотов, он еще, увы, их друг и товарищ, чертов психолог и воспитатель для всех подчиненных.       — В карцер. Оба. Живо! — хладнокровно оглашает он свой вердикт и лично гремит ключами от исправительной темницы в дальнем бараке Десятого отряда. Ни один боец не бывал там лет триста, но сегодня у капитана окончательно сдали нервы.       Так Куросаки Ичиго и Мацумото Рангику оказываются запертыми на сутки в крохотной комнате, и им мимо воли придется либо договориться в итоге, либо ознаменовать Общество Душ новым концом света.

***

      В ветхой избушке ни единого окна, зато в каждом ее углу уйма круглых кружев от паутины. Пламя Шаккахо бежит алым свечением по ним, хаотично паря под потолком время от времени, когда у Мацумото есть настроение на кидо и желание вновь посмотреть в лицо обидчику.       Он по-прежнему угрюм, молчалив и раздражающе расслаблен. Привалившись спиной к противоположной стене, Куросаки со скрещенными руками постоянно дремлет или просто делает вид, что спит, не желая встречаться взглядом с той, что постоянно и его оскорбляет тоже.       Она вновь и вновь думает, как они до такого докатились. Возвращается в далекие воспоминания круг за кругом. Когда время тянется мерзким киселем и даже сон не спасает от безделья, мысли лезут в голову как ненормальные, ценности пересматриваются, образы из прошлого тускнеют с каждым проведенным в темноте часом, а яркая макушка напротив как мигающий маяк намекает задумчивой Рангику на выход из тупика, на спасение из смятенного океана ее страстей, симпатий, привязанностей…       Она ёжится — Шаккахо тоже меркнет, а с ним и видимое тепло, растекающееся закатным заревом по паутинкам по всей комнате. Одна из них как нарочно извивается на полу судьбоносной алой нитью между надувшимися шинигами, переливается на легком сквозняке рождественской гирляндой и пульсирует в унисон стуку некогда разбитого сердечка. Сейчас его будто кто невидимый сшивает до кучи. С болью, кровью, через муки и нежелание исцеляться, так по-садистски, точно Унохана-лекарь, чтобы с шаткой, но с надеждой на выздоровление.       — Мда, мы отличная «команда», ничего не скажешь, — роняет Рангику вслух со вздохом, когда свет окончательно исчезает, и после миллиона безмолвных секунд Ичиго, кажется, впервые есть что ответить. — Лейтенант. Его правая рука. Какой отряд, если мы не можем разобраться друг с другом?..       — Я понимаю, что ты не меня искала там, в Каракуре, и что Гин напрочь проел тебе мозг и сердце, и что я, в принципе, до боли хреновая для тебя партия, но разве не ты сама советовала мне когда-то не опираться чувствам?       Шаккахо вновь вспыхивает в женской ладони — временному шинигами даже азы кидо не поддаются, — но лучше бы темницу и дальше пожирала темнота. Смотреть на его кислое лицо, печальные глаза, поникшие уголки губ — словно возвращаться на десяток лет назад, в ту роковую ночь, когда утративший что-то дорогое и близкое мальчик пытался всеми силами его вернуть обратно, а жестокая реальность не позволяла.       У Мацумото в груди сжимается всё еще сильнее. Она тоже жестокая. Возможно, даже бесчеловечнее любого из пустых или роковых куртизанок. Меньше всего она хотела вскружить голову этому славному парню, извести его похлеще внутреннего психопата-занпакто, навеки приковать к себе точно кандалами и нести гребанную за это ответственность. Ах, если бы она знала тогда всё это, просчитывала наперед как Гин последствия, вовремя бы заметила первый рыжий волос за ухом еще на заре их знакомства, то она бы никогда, никогда, слышите, никогда…       Свет в камере вздрагивает как и плечи Рангику, и темница для особо провинившихся вновь погружается в сумрак. Правда, сейчас он не кажется таким уж мертвым — в тишине отчетливо слышатся шелестящие шорохи широких хакама и то, как кто-то босыми шагами осторожно ступает по скрипучим половицам.       — Не надо, — Ичиго останавливает ее, едва ощущает горячее дыхание у своих губ.       Она не гений, зато она женщина. Запутавшаяся, со своими тараканами в голове и скелетом бывшего во внутреннем мире, но всё же женщина.       — В смысле? — Поэтому Рангику не на шутку удивляется: разве не этого он хотел так страстно и так долго?       — Я не хочу так, — отвечают ей со всей уверенностью, будто подслушав. — Из жалости или чего-то там еще…       Обескураженная, Рангику опускается на пол перед ним, обнимая себя за колени, словно пытаясь защититься от ополчившегося против нее мира и чуждого ей непонимания. Вовсе не жалость привела ее к нему, хотя и благодарность тоже на любовь не сильно походила, верно.       — Знаешь, — Рангику вспоминает их первую встречу — за сегодня раз тридцатый, — не различает лицо перед собой, но видит по-прежнему мальчишку с таким же шрамами. — Знаешь, ты мой самый первый друг.       — Кла-а-ас, — разочарованно выдыхает на сторону парень, — всегда «мечтал» оказаться во френдзоне, спасибо.       — Погоди, — на его плечо ложится ее ладонь и она сжимает его точно это ее самая главная опора в жизни. Это быстро подкупает, и Ичиго осторожно, даже заботливо накрывает своей ее ладонь. — Не язви хоть раз, просто выслушай, ладно? — Рангику сглатывает сухим горлом. — После смерти Гина мой мир словно превратился в руины, но никто не подозревал, что я терплю такую боль. Ну, как не знал? Меня жалели, мне сочувствовали, а капитанчик даже беспокоился постоянно, здорова ли я и не сделаю ли себе чего дурного… — Губы ее на миг трогает теплая улыбка. — Это было мило. Он точно понимал меня, но по-своему.       Ичиго чуть напрягается, приосанивается и кладет вторую руку уже Рангику на плечо, сжимая то по-дружески, крепко, никогда не чураясь поддержки:       — Я тоже всегда понимал тебя. Как и ты понимала меня. Не потому ли судьба и свела нас там, у реки? Ты же не отца нашла, а меня первого? Это… многое объясняет.       — Судьба-а-а… — задумчиво протягивает она, в глубине души давно перестав верить в свои же сказочки про любовь для каракурских подростков. — Судьба так часто играет с нами, сводя не с тем соулмейтом, что зачастую это кажется проклятьем нежели счастьем. Прости, Ичиго, ты утратил мать, но тебе не понять, что значит потерять любовь всей своей жизни…       Он звучно фыркает на сторону.       — Разве? — В его тоне сквозит упреками, не требующими пояснений. Сейчас он как никогда напоминает ей Хисаги Шухея.       Рангику пытается не обращать на это внимание, не ловить камень в свой огород, верить, что она не такая уж и бессердечная сволочь, ведь она вовсе не это хочет сказать или услышать о себе нечто гадкое, эгоистичное, правдивое.       — Гин умер, пойми, и я вместе с ним.       Слеза срывается с ее ресниц, но ей не дает соскользнуть дальше по щеке шершавая широкая ладонь, что нежно обжигает кожу вконец расклеившейся Рангику.       — Гин умер, но ты-то жива? — Ичиго говорит так, словно знает все тайны мира, словно за его плечами не меньший опыт отношений или просто он настолько уверовал в их пару, что не приемлет других реальностей. А, может, это просто его родное упрямство — Ичиго всегда пер как на пролом и до последнего. Он действительно твердолобый, пробивая этим лбом любой сложности преграды и будто требуя еще больше, еще сложнее, еще безысходнее трудностей.       Мацумото хочет вновь попенять ему на юный возраст, ласково назвать «наивным мальчиком», но у нее язык не поворачивается: человек напротив столько сделал для нее, преодолел такие расстояния, выждал столько времени, что непроизвольно приобрел закалку попрочнее чем у любого другого капитана за столетия.       Она мотает головой. Пытаясь отпрянуть от прикосновения, вытереть рукавом слезы и вообще убраться опять на ту сторону крохотной комнаты для особо провинившихся шинигами… Ей не следовало подходить к Ичиго. Капитанчику не следовало быть таким прозорливым командиром. А судьбе не следовало проигрывать в шоги удаче. Второй шанс — это сущая лотерея, один на тысячу тысяч, и манить шатким выигрышем Ичиго было не совсем справедливо.       — Я не могу его забыть…       — Ничего, я подожду еще.       — Я забыла каково это любить…       — Значит, будем учиться вместе.       — Я… Ох, я такая древняя для тебя…       — А разве наши души не бессмертны?       Рангику обреченно вздыхает: его невозможно отговорить, отпугнуть, вселить отвращение, да даже просто оттолкнуть, как бы ее руки не упирались ему сейчас в грудь и не держали всё время на расстоянии.       — Выходит, мне от тебя точно не избавиться? — усмехается она от бессилия справиться с тяжелыми мыслями и противиться такому искреннему натиску.       — Я упрямый, сама говорила, — шепчет ей глубокий голос на ухо, и от ласкового бархата его загривок Рангику вбирается в мелкие мурашки.       Она сама целует его, отринув хотя бы на сейчас сомнения, предрассудки, самоедство. Целует как в последний раз, бесстрашно ныряя будто в омут с головой, и пьянея от неискушенных губ Ичиго, его горящего жаром лица, его робких ответов и пока неуклюжих объятий. Самое время назвать его снова мальчиком, но это было бы опрометчиво: с каждым тяжелеющим вдохом, с каждым новым углубляющимся поцелуем, с каждым крепчающим объятием Ичиго осмелевал, Ичиго заходил дальше, Ичиго на глазах превращался из вчерашнего юнца в мужчину, пришедшего сюда заявить права на свою женщину. Временный шинигами всегда добивался своего. А учился еще быстрее.       Лопатки Рангику соприкасаются с досками пола, и она тоже заново учится расслабляться, верить в лучшее, становиться счастливее что ли… Укрываемая мужским телом, осыпаемая поцелуями, очарованная трепетной лаской и безоговорочной преданностью, Рангику сладко потягивается кошкой и… позволяет себя любить снова.       — Сделай эту штуку из света, пожалуйста. — Ичиго сдувает мокрую челку со лба, вдоволь намучившись с ее мудрено закрученным оби.       — Двоечник, — беззлобно смеется шинигами, и без труда выпускает слабый Шаккахо под самый потолок, а потом сама развязывает пояс.       У парня дергаются зрачки, когда она медленно растягивает полочки форменной рубахи в стороны, и его взгляду предстает ее мягкий живот, грудь, большая и аппетитная, такая длинная и требующая поцелуев шея…       Рангику охотно принимает их — это первый раз близость после Гина не вызывает в ее нутре отторжения, а в висках раздается приятное покалывание. Рангику прижимает голову Ичиго к себе, привычно помещая лицо того меж груди, но совсем непривычно и так до одури приятно ловя там его влажные поцелуи.       Он спускается ниже, ниже, ниже, как для девственника осмелев слишком рано, но Рангику не препятствует: ни раздеть себя, ни залюбоваться, ни коснуться себя в самом сокровенном месте; это даже интересно наблюдать за его реакцией; Ичиго похож сейчас на ребенка, которому вручили огромный торт и позволили слизать сверху все взбитые сливки.       — А ты? — вдруг отрывается он и с той же детской непосредственностью спрашивает прямо: — А ты любишь меня?       Мацумото лишь на миг теряется, смущается, пропускает сердцем удар, а потом, взяв себя в руки, садится на колени перед ним и помогает неуверенному соулмейту раздеться.       — А разве непонятно и так? — лукавит она, пряча глаза от его напористого взора.       — Нет, непонятно, — требовательно выпытывает он и, перехватив ее руку за запястье, второй приподымает к себе ее подбородок.       Лейтенант вновь хочет огрызнуться, стукнуть или сбежать, да только просчитавший их капитан обо всём побеспокоился заранее. Да и Рангику, признаться, порядком опостылело сбегать от самой себя, от призраков прошлого, от новой любви и этого парня, вернувшего ее в те далекие времена, когда она была безоговорочно счастлива.       — Ичиго-ча-а-ан, — она игриво ерошит его челку, — я думала ты гораздо самоувереннее? Что за сомнения?       — А я думал ты гораздо смелее, — на его лице не дрогнул и мускул в подобии улыбки, — так за чем дело встало?       — Хорошо, — подняла она капитулирующе руки, — раз не хочешь без слов, что ж навязываться не буду, дождусь освобождения и пойду напьюсь опять с горя-а-а…       Ее, собравшуюся уйти, крепко цапают за руку, испугавшись и позабыв совсем о двери, запертой на ключ снаружи, а затем, усмехнувшись, твердо мотают головой.       Куросаки Ичиго — снова победитель, и в лишних подтверждениях не нуждается.

***

      Кажется, с той первой ночи проходит несколько месяцев, но Рангику помнит ее до сих пор как вчера — отчетливо, с жаром и интересными отрывками перед глазами. От этих новых воспоминаний в ее венах мгновенно ускоряется пульс, под воротником собирается легкая испарина, а щеки краснеют как у первокурсницы Академии. Не проходит и дня, чтобы Рангику не видела последних — они, бывало, толпами увязываются за студентом Куросаки. Похоже, научиться ему кидо — не такая уж хорошая идея, но Рангику просто не привыкла делиться своими сокровищами, будь то серебро или злато.       — И как сегодня успехи? — они встречаются как обычно на перекрестке, ведущему влево к Десятому отряду.       — Спасибо, ма-а-ам, — передразнивает ее тон Ичиго, язвит и дуется: — Хватит относится ко мне как к неопытному шинигами? Я Яхве победил, на секундочку! Прояви уважение, женщина!       Мацумото пакостно хихикает: она знает, что больше всего выводит его на свете.       — Извини, но ты мне до сих пор видишься тем милым мальчиком, Ичиго-ча-а-ан.       Он не дает ей взъерошить его ежик и мигом огрызается:       — Не называй меня так! Я вырос, и кое-кто непосредственно приложил к этому руку.       Мацумото хитрой лисицей скалится:       — И не только руку…       Куросаки обреченно выдыхает, краснея как помидор против собственной воли; его воображение дорисовывает провалы в ярких воспоминаниях о ночных утехах, но это не значит, что он становится от этого менее очаровательным душкой.       — Ичиго? — Рангику останавливается у врат, последовав его примеру, чувственно убирает ему длинную челку со лба и сводит с ума лукавым взглядом. — А я же тебя люблю, помнишь? — да еще шепчет соблазнительно! — И готова сделать тебе сегодня… — Она медленно дотягивается до его уха, и Ичиго сквозь шум в голове и мурашки по всему телу буквально слышит, как стражники вытягиваются в струнку, чтобы разобрать их любовное воркование посреди рабочего полудня.       — На посту нужно смотреть в оба или не служить шинигами вообще, — гневно зыркает третий офицер на них мгновенно, заставляя вмиг приосаниться и вскинуть мечи для приветствия первых лиц отряда. Впрочем, прошедший мимо Куросаки не успокоился так быстро, и, обернувшись, решает напомнить для тех, кто еще не запомнил: — Это моя женщина! Еще хоть раз кого увижу, пялящегося на нее… — И рукой тянется за Зангецу.       Мацумото заливается тотчас громким смехом и спешно утягивает своего ревнивца вниз по тропе к капитанскому домику; паре отделанных ни за что ни про что постовых их капитанчик явно не порадуется.       — Ичиго-ча-а-ан, ну почему ты стал таким суро-о-овым? — театрально дует она губки тем временем. — Что такого, если твоей женщине сделают пару-тройку… десятков комплиментов?       Рыжий раздраженно фыркает лишь в ответ. Вспыльчивый, горячий и превосходящий всех во всём, даже в любви, он не собирается терпеть и тени конкуренции. Тем паче — толпу воздыхателей.       — Ты не отвлекайся, — буркает он, — что ты там собиралась мне сделать сегодня?       — М, отчет за полугодие, конечно же, — невинными глазками хлопает Мацумото.       — Чего-о? — Куросаки аж запинается. — Да это ж я за тебя его вчера дописал?       — Да? Ну, Ичиго-чан, не ты ли виноват в том, что я с утра была уставшей и сонной?       — Чего? — Он до сих пор краснеет. — Но я же как-то успеваю совмещать оба, эм, эти занятия?!       — Ичиго-ча-а-ан, ну, ты си-и-ильный, а я же сла-а-абая женщина… Кто же мне поможет?..       Капитан Хицугая реагирует на приближавшийся шум знакомых голосов усталым лицом и, глядя в окно на две рыжие макушки издалека, ненароком задумывается о том, чтобы перенести офис для лейтенанта и третьего офицера в карцер на постоянной основе. Им явно понравилось там бывать чаще чем на рабочем месте, не потому ли они сознательно саботируют службу и круглосуточно выносят мозг своему командиру?       — Капита-а-анчик!..       — Тоширо, але?!       Хицугая даже не подпрыгивает уже на стуле, когда дверь в очередной раз выносят в кабинет со страшным грохотом. Он вполуха слушает несмолкаемый детский сад. Абстрагируется. Медитирует, выводя иероглифы в их недоведенных до ума отчетах… В конце концов, он ли сам их свел или судьба, помощи ждать от этой парочки бесполезно.       — А вы оба в курсе, что мне удалось высвобождать Хьёринмару менее чем за одну секунду? — монотонно произносит капитан среди стоявшего вокруг шума и добивается-таки вожделенной тишины пополам с вниманием.       Рангику с Ичиго переглядываются, непонимающе пялятся в командира, а потом, усмехнувшись друг другу, становятся еще более похожими с этими вспыхнувшими озорными искрами в глазах. Ичиго молча протягивает ладонь к капитану, Рангику просто подмигивает:       — Тогда снова в карцер?       Хицугая тяжко выдыхает, но выдает им уже отполированный от частого использования ключ. Медовый месяц, конечно, штука ненасытная, Хицугая помнит. Когда обоих соулмейтов сдувает с его глаз как ветром, он даже усмехается довольно, но вмиг одергивает себя и делается опять очень серьезным капитаном Десятого отряда. «Нужно будет построить третьему офицеру дом, — думает он между делом, как всякому заботливому командиру полагается, — или выгрести бутылки из дома Мацумото…» Хицугая предвидит в любом случае много работы, но и превращать карцер в комнату свиданий не позволит. А то эти рыжие совсем уже обнаглели!