retro future

мы - возможно

Ровно через неделю вдруг становится нестерпимо жарко. Они идут по городу на безопасном расстоянии, почти как незнакомцы, и Донхек каждую секунду борется с нестерпимым желанием подойти ближе и взять Минхена за руку, крепко-крепко, и никогда не отпускать; своего единственного и верного друга. Но сколько уже человек коснулось его рук так? Донхеку хочется стать особенным прикосновением. – Слушай, – неуверенно кашлянув, начинает Минхен, и следом делает шаг ближе, будто хочет прошептать что-то Донхеку на ухо. У Донхека замирает сердце. – А может, вместо шапки купим тебе шляпу? Ну, такую, знаешь, большую, можно даже соломенную. В ней хотя бы не жарко. – Шляпу? – с сомнением переспрашивает Донхек. На следующий день Минхен приходит к нему домой с огромной соломенной шляпой в руках. Донхек как раз сидит на своей кровати и листает потрепанную книжку с биографией и репродукциями Моне: пятна кофе и еще невесть чего на страницах, случайно (или нарочно) прожженных тонкими сигаретами. – Это что? – интересуется Минхен и, не дожидаясь его ответа, надевает на Донхека шляпу. – Ничего, – шепчет Донхек и тихо посмеивается, опуская взгляд. Он прячет книгу под подушку. – Я, наверное, выгляжу до жути нелепым. Минхен садится напротив, обнимая колени. Он улыбается тоже. – Выглядишь отлично, – и вряд ли он лжет, но для Донхека ему верить – все равно – странно. – И не жарко, правда? Донхек сдается и роняет куда-то на свои голые разукрашенные полупрозрачными синяками бедра усмешку, а следом – легкий кивок. Он касается шляпы кончиками пальцев, попутно думает, что на улицу в ней все равно не выйдет, потому что ее может снести ветром, и тогда он останется не только без головного убора, но и без самой головы. Думать об этом так страшно, но не думать не получается. Четырнадцатилетний мистер-пришелец, как пару дней назад назвал его Минхен, смотрит на самого себя сквозь призму беззаботной юности, что в этих стенах нежно обволакивается перламутрово-лиловым парфюмом сестры (запах фиалок, вечно витающий в комнате), ароматом мятного чая и сырых французских книг, исполосованных, разодранных, прожженных чьими-то сигаретами. Мистеру-пришельцу очень страшно. Страшно смотреть Минхену в глаза и понимать, что завтра его уже здесь не будет, завтра их двоих здесь уже не будет, а от них останутся только тени на стенах и на полу, эфемерные и грустные, как они сами. Но пока Донхек смеется. Смеется и высыпает Минхену в ладони мармеладных мишек. – Что это? – потрясенно вскидывает брови он. – Попробуй, – лыбится Донхек, зажимая ярко-красного мишку между губ, и тянется к минхеновому лицу так, будто хочет коснуться его кончиком носа, но вовремя замирает и, как может, смеется. Минхен взглядом застывает на его приоткрытых губах и свои размыкает тоже, будто хочет что-то сказать, но никак не может придумать, что. Донхек разжевывает и проглатывает мишку, следом пальцами щелкая Минхена по носу. – Не смотри так. Ешь. Позже они лежат на тесной донхековой кровати и оба молча смотрят в потолок. Донхеку – четырнадцать, Минхену – семнадцать. Минхену – семнадцать, Донхеку – четырнадцать. Соломенная шляпа покоится на тумбочке у кровати, Донхек надувает пузыри из жвачки, а Минхен смотрит на все эти фантики, обертки и упаковки как на что-то неземное, потустороннее, пугающее. Он потерян, он в ужасе, и Донхека веселит это так сильно, что он просто не может прекратить доставать из своего тайника под кроватью различные леденцы, шоколадки и мармеладки. Здесь это все тоже продают, но в таком ничтожном количестве, что найти практически невозможно. – Откуда у тебя столько всего? – потрясенно спрашивает Минхен, приподнимаясь на локтях. Его черные, слегка кудрявые волосы очаровательно растрепаны. – Это же конфеты, да? Донхек не отвечает – вместо этого он берет длинную лакричную палочку, зажимая один ее конец меж своих липких от сахара губ, и терпеливо ждет, когда Минхен додумается сделать то же самое. Он, тем не менее, просто продолжает растерянно хлопать глазами. Донхек обреченно цокает языком и вынимает лакрицу изо рта. – Это секрет, – объясняет он, комкая очередную разноцветную обертку, где все целиком и полностью по-японски. – Если расскажу, то уже не будет секретом, понимаешь? – он протягивает Минхену завернутый в прозрачную пленку леденец. – На, съешь лучше. Минхен боязливо забирает конфету из его руки и принимается осторожно разворачивать обертку. Донхек наблюдает за ним неотрывно, то и дело случайными жестами сбрасывая на пол поднакопившийся мусор, и они вдвоем просто сидят среди кучи бумажного хлама, пахнущего чем-то резким и химическим, карамельным и сахарным, лимонным, шоколадным, клубничным, банановым, персиковым. Донхек смыкает и размыкает липкие губы, наблюдая за тем, как Минхен (с пугающей осторожностью) кладет в рот леденец; несколько секунд он недоверчиво хмурится, а после уголки его искусанных губ медленно ползут вверх в подобии довольной улыбки. – Вкусно? – спрашивает Донхек, и Минхен кивает. – Это тебе за шляпу. / Джисон покорно спит на джеминовом плече, у самого воротника его отглаженной рубашки, пока Джемин пересыпает мокрый песок из одной ладони в другую и упорно избегает пристального взгляда сидящего на противоположном бортике песочницы Ренджуна. Тот смотрит так, будто хочет прожечь, выжечь, изничтожить, совсем не по-детски смотрит, и у Джемина сводит лопатки. Будто крылья никак кожу прорезать не могут. Песочница становится их колыбелью и могилой одновременно. Джемин смотрит на Ренджуна исподлобья, жует сухие губы, зубами раскусывает мелкие песчинки, стреляет молниями из глаз, терпит ренджуновы молнии на себе; они молчат оглушающе громко, пока Джисон во сне слюнявит джеминово плечо, и так жалко смотрятся его расцарапанные голые коленки, что хоть обними да плачь, целуй да плачь. Несчастное дитя. – Хватит притворяться добреньким, – бормочет Ренджун позже, несильно (но точно нарочно) пихая Джемина в предплечье; они выводят странные узоры на асфальте огрызками разноцветных бледных мелков, Ренджун счесывает колени тоже, будто специально, и заметившему это Джемину приходится бросить все и побежать домой за аптечкой. Когда он возвращается с перекисью и огромным рулоном ваты, снова присаживаясь рядом, Ренджун смотрит на него исподлобья, недоверчиво, притаившись, как загнанный зверь. – Не надо. – Я не притворяюсь, – просто говорит Джемин, параллельно уже смачивая вату перекисью. – Я благодарю. И этой простой фразой он в один миг отбрасывает их куда-то в прошлое, покрытое туманной пеленой дыма, детского отчаяния и детской тоски. Тускло. Тускло и больно. Ренджун щурится не потому, что Джемин промывает раны на его коленях, а потому что раны самого Джемина никто никогда не промоет. Даже он сам. Даже Ренджун. Джемин звонит к нему в квартиру глубокой ночью – взъерошенный, грязный, завернутый в большое прожженное во многих местах одеяло; от него пахнет гарью, и как только Ренджун открывает дверь, ноги джеминовы подкашиваются, а сам он практически падает Ренджуну на руки, напрочь забывая про одеяло на голых плечах и позволяя ему ненужной уже тряпкой упасть на пол. Ренджун помнит эту картину отчетливо: Джемин, обнаженный, напуганный, трясущийся, лежит на нем выброшенной куклой, использованной марионеткой, едва осиротевший, одинокий, ничей. Их тесная квартирка на втором этаже сгорела в щепки за считанные часы, а Джемин стал единственным, кого успели спасти. Прямо так, в большом цветочном одеяле. – У меня спросили, могу ли я у кого-то провести эту ночь, – голос джеминов севший и дрожащий, он пугает Ренджуна этой гробовой хрипотцой. – Добрый пожарный спросил. – Добрый пожарный… – зачем-то шепотом повторяет Ренджун, перехватывая Джемина за лопатки и осторожно затаскивая его дрожащее детское тельце в квартиру. «Могу ли я у кого-то провести все ночи после этой?» Воспоминания обрываются, как только Ренджун тихо шипит от мимолетной боли, и они с Джемином сталкиваются взглядами прямо так, сидя на корточках на изрисованном асфальте, в майской жаре, посреди замершего в одном мгновении мира, напуганные смешанными чувствами до истомы, до сладкой боязни выдохнуть друг другу в искусанные детские губы. – Мы же братья, – сквозь боль в пересохшем горле шепчет Джемин, не убирая вату. И их снова возвращает в этот калейдоскоп. Одеяло в мелкий цветочек осторожно приподнимается, Джемин роняет себя, тощий мешок с костями, на холодную часть ренджуновой подушки, и без всякого подтекста смотрит самому Ренджуну в глаза. – Я не могу спать, – шепчет он и легонько улыбается, будто и вовсе не видит в этом ничего плохого. – И что мне сделать? – сухо переспрашивает Ренджун, и сухость эта только внешняя, ведь внутри у него целый океан разливается штормом, плещется сквозь сервизную кружку из хрупкого фарфора, именуемую душой. – Поговори со мной, – шепчет Джемин, в своем стиле отделяя слова друг от друга, протягивая их сладко, как ирис, и подается совсем немного вперед, будто хочет соприкоснуться с Ренджуном губами. – Пожалуйста. Или расскажи мне сказку. У Джемина такой чудовищный недостаток тепла. – Сказку? – оборванно роняет Ренджун. Джемин охотно кивает и следом легонько поглаживает его щеку тыльной стороной ладони. Ренджун прикрывает глаза, тает, как ванильное мороженое под солнцем, и сдается. – Хорошо, слушай сказку. / – Он до сих пор передает тебе те невкусные пирожные? – спрашивает Ренджун за завтраком, кивая на неуклюже стоящую на углу столешницы картонную коробку – вот-вот свалится на пол. – Приторные, противные. – Мои любимые, – тянет Джемин, на секунду выпуская из себя тихий смешок и задумываясь; он колотит сахар в стакане с зеленым чаем, подпирает свободной ладонью подбородок и мечтательно смотрит в одну точку на стене, будто Ренджуна здесь и вовсе нет. А доброго пожарного зовут Ли Джено, он до сих пор навещает Джемина здесь по вторникам и пятницам, и приходит неизменно с двумя атрибутами – длинным черным зонтом (даже поздней весной и ранним летом, в жуткую жару, когда дождем и не пахнет) и коробкой свежих пирожных с заварным кремом. Он треплет Джемина по волосам, смотрит сверху вниз, обезоруживающе улыбается, а Ренджун просто с катушек слетает, когда видит, как Джемин ему прислуживает – и полотенце для рук принесет, и табуретку пододвинет, и пальто поможет снять, даже если еле-еле, стоя на носочках, дотягивается до воротника. Родители Ренджуна очень любят Джено, они постоянно обсуждают какие-то новости, пьют чай вечерами, и Ренджун грешит подслушиванием их разговоров, выглядывая из-за угла коридора. Джено рассказывает, как еще в его детстве и юношестве они с родителями путешествовали в Японию и Китай, и везде было очень красиво до войны. Ренджун дергает рукой, как обожженный, и закусывает губу. Он не помнит, как было до войны, он не помнит, как было где-то не здесь. Первое, что он помнит – Джемина, которого вытащили из цепких объятий пламени, в своих детских дрожащих руках посреди угольной звездной ночи. И то, как потом до рассвета он натирал жесткой мочалкой его плечи в холодной чугунной ванне и смывал с лопаток воздушную пену своими ладонями. И как Джемин потом днями, неделями плакал, слезами и солью из глаз разъедая ткань льняной рубашки на ренджуновой ключице. Ренджун помнит это все. А Джено – ничего, кроме пламени. – Почему он так тебе нравится? – недоумевает Ренджун, вспоминая тайно ненавистные черты остроскулого лица, лучезарную улыбку и плавные, почти аристократичные жесты исполосованных рабочими шрамами рук. – Он спас мне жизнь, – и видно, что Джемин относится к этому так, будто Джено не обязан был. – Это его работа, – Ренджун попутно нехотя вспоминает дрожащий детский голосок, прерывисто проговаривающий «добрый пожарный», и как позже Джено за одним из чаепитий рассказывал, что на руках выносить тощее джеминово тельце из пылающего дома было подобно спасению котенка с дерева или канализационного люка – спасение жизни, которую, как казалось, уже никак невозможно спасти. – Он не сделал ничего особенного. – Сделал, – слабо возражает Джемин, стуча ложкой по ободку стакана, и Ренджун понимает, что спорить с ним бесполезно. Тем же вечером Ренджун тайком выбрасывает недоеденные пирожные, а после идет в комнату, садится на кровать Джемина и долго нервно мнет в руках его пижаму, пахнущую травяным мылом, жасмином и почему-то персиками. Ренджун персиков никогда не ел, но запах их отчего-то может воссоздать: ему кажется, что они пахнут, как пахнут дымные закаты в сгущающихся сумерках, за которыми он наблюдает из окна перед сном; или как волосы Джемина, который теснится на своей (уже законной) половинке ренджуновой кровати вечерами, долго задумчиво глядя в потолок; или персиками пахнет персиковая кожа на его голых коленях, когда он сидит на бортике песочницы и вертит в руках очередную сломанную Джисоном лопатку. В этом всем есть мелкие отголоски него. Вторников и пятниц Джемин ждет, как настоящих праздников; как Рождества – единственного в году дня, когда отец после работы может принести домой кулек сладких-сладких мандаринов; как подарка свыше. Он прихорашивается перед зеркалом, надевает рубашку с накрахмаленным воротником, ладонями укладывает волосы, даже несколько раз тренирует улыбку, пока сидящий за его спиной Ренджун смотрит на все это и хочет то ли рассмеяться, то ли расплакаться. А после дежурного звонка в дверь потухает, как спичка от дуновения ветра. Ренджун выходит помочь на кухне, вымывает кружки и протирает их полотенцем, заваривает чай и дает ему настояться, выкладывает ненавистные пирожные на блюдца и застилает обеденный стол выстиранной до хруста скатертью. Джено за его спиной смеется этим своим скрипящим смехом, а Джемин смотрит на него долго, пристально и как-то так, что кровь леденеет в жилах. Неясно от чего, но Ренджуна этот его взгляд обижает. Он садится с самого краю стола, ничего не ест, не пьет и не говорит. И позже, когда Джено уже собирается уходить, а Джемин вызывается его проводить, Ренджуну приходится долго и нудно вымывать посуду; он ненавидит все это до чесотки, но бросать не смеет. Вытирает холодные руки, проскальзывает мимо обсуждающих вечерние новости родителей в коридор и, проходя мимо их с Джемином комнаты, вдруг останавливается, потому что слышит доносящиеся оттуда негромкие голоса. Ренджун затаивает дыхание и заглядывает внутрь сквозь едва-едва приоткрытую дверь. Джено с Джемином сидят на кровати, ладонь Джено покоится на джеминовом бедре, а сам он склоняется к мальчишке близко-близко и что-то негромко говорит ему на ухо. Ренджун не слышит ни слова, но зато видит, как заметно Джемин дрожит, и неясно, приятная ли это дрожь, или же ему попросту страшно. Но он не отстраняется, и в какой-то момент даже поднимает голову, чтобы долго и пристально посмотреть Джено в глаза. В этот момент у Ренджуна все внутри скручивается каким-то жутким спазмом, да так сильно, что от боли хочется сползти по стенке на пол, зажмуриться и только пытаться, пытаться, пытаться не закричать. Он бессильно ловит воздух приоткрытым ртом, наблюдает, как пальцы Джено незаметно проскальзывают под ткань джеминовых шорт и остаются покоиться там, все те же, взрослые, грубые, в шрамах. Джемин закрывает глаза и прячет лицо в воротнике его рубашки. Ренджуна дико штормит.