Своя чужая собственность

      Анна оглядела свою комнату прощальным взором. Ну вот и всё. Осталось лишь собрать самые простые платья, бельё, несколько пар туфель. Прочее не пригодится более Анне Платоновой, проданной барином директору Императорских театров. Милые безделицы, фарфоровая пастушка на туалетном столике, веера с ручками, украшенными драгоценными камнями и позолотой – это останется здесь, в бывшей её девичьей комнате, в прошлой жизни.       После разговора с Владимиром Анна испытывала противоречивые чувства. Ещё так недавно унизивший, растоптавший призрачную возможность любви и счастья с Михаилом своим жестоким приказом танцевать в непристойном виде перед гостями, сегодня он совершил довольно странный поступок. Продал Оболенскому. А ещё раньше, наутро после унизительного танца, приходил просить прощения. Она узнавала и не узнавала сына своего благодетеля. Теперь – её хозяина. Почти бывшего хозяина…       Как он сказал? «Но я же не освобождаю Вас. Я продаю Вас за немалую сумму. Я нуждаюсь в деньгах. Поэтому можете по-прежнему считать меня чудовищем». Продана… Странно, она, воспитанная прихотью Ивана Ивановича как барышня, замирала от одной мысли о том, что новый барин, молодой барон Корф, не питавший к ней сколь-нибудь добрых чувств с тех пор, как закончилось детство, может её продать. А теперь отчего-то была ему даже благодарна. Нет, её не радовала мысль стать предметом торга, словно породистый скакун или картина из гостиной. Но возможность обрести своё, чётко определённое место в жизни, наполнила сердце Анны надеждой. На что? Бог весть… Но теперь ей не нужно будет скрывать от всех своё истинное положение, происхождение, свои желания, наконец.       Желания… А какие у неё, крепостной, почти актрисы Императорских театров, есть желания? Стать известной? Блистать в театральном мире, иметь успех, поклонников, слышать овации? Но это всё мечты Ивана Ивановича! Это он желал видеть её на сцене, в блеске театральных костюмов и огней рампы. А она лишь послушно исполняла пожелания своего благодетеля и хозяина, усердно репетировала, учила роли и пела, упражняя свой красивый голос. Чего же хочется ей самой, Анне Платоновой? Да кто же спросит крепостную… Молодой барин хоть и переменился к ней как будто, но у него не возникло никаких сомнений в праве решать будущность своей дворовой по собственному разумению. Что он ещё говорил? «Поместье лишь до завтра в моём распоряжении, Анна. Я хотел дать Вам вольную, поверьте. Но я не успеваю. Сделку о купле-продаже мы оформим задним числом. После господин Оболенский даст Вам вольную».       Владимир хотел дать ей вольную… Сердце вновь заколотилось и перехватило горло, как в тот момент, когда барон сказал это там, в кабинете. Не успевает… И вместо этого передаёт Оболенскому с тем, чтобы обезопасить от власти жестокой к крепостным Марии Алексеевны и во исполнение воли своего почившего батюшки. А ей лишь остаётся радоваться. Чему? Исполнению чужих мечтаний? Так о чём же мечтает сама Анна? Имеет ли право мечтать?       Взглянула почти невидящим взглядом на отражение безупречной барышни: идеальная причёска, парижское платье с лионским кружевом, со вкусом подобранные украшения. Девушка вздохнула и легонько покачала головой. Отражение повторило этот жест, в маленьком ушке блеснул холодными искрами огранённый камень в оправе благородного металла. Драгоценности… И драгоценности, подаренные дядюшкой, тоже надобно оставить здесь – они не могут принадлежать крепостной, у неё вообще нет ничего своего. Ещё утром она считала своим хотя бы этот дом, в котором выросла и была так счастлива подле обожаемого Ивана Ивановича. Теперь же… Теперь её домом станет театр. Актрисе не по рангу украшения работы самых лучших петербургских ювелиров, которые старый барон не скупился выписывать из столицы, чтобы порадовать любимицу на именины, Рождество или Пасху. Те сокровища, что лежат запертыми в особой шкатулке – собственность Корфов, как и она сама. Последний день.       Внезапная мысль, пронзившая молнией мозг Анны, заставила быстро достать из потайного местечка под подоконником, где она прятала его подальше от загребущих рук вездесущей Полины, ключ от массивного резного ларца красного дерева, в котором хранились самые роскошные дары барина крепостной воспитаннице. Прочие украшения, не обладавшие особой ценностью, кроме той, что имели подарки обожаемого дядюшки в глазах любящей подопечной, хранились в маленьких коробочках попроще, на туалетном столике. Схватив ключ и шкатулку, Анна стремглав помчалась вниз. Едва не сбила с ног управляющего, только что вышедшего от барона и гадко ухмыляющегося в тараканьи усищи, без стука ворвалась в кабинет.       - Владимир Иванович! Вам нужно срочно ехать в Петербург!       Хозяин был не в самом лучшем расположении духа после беседы с Карлом Модестовичем. Пройдоха обещал за вознаграждение похлопотать о возврате пропавшей расписки, но что-то подсказывало, что мерзавец попытается его обвести вокруг пальца. И разговор с Анной… Владимир чувствовал себя поистине гадко, но как ещё уберечь девушку от участи быть подневольной княгини Долгорукой, в столь короткий срок придумать не мог. Бархатно-кружевной вихрь цвета горького шоколада, увенчанный белокурой головкой, заставил барона вырваться из тенёт невесёлых мыслей.       - Что случилось, Анна? Чем Вы столь взволнованы? И зачем мне в Петербург?       - Владимир Иванович, взгляните.       Анна порывисто подошла к столу и, водрузив на него шкатулку, стала дрожащими от сдерживаемого нетерпения пальчиками воевать с непослушным ключом.       - Что Вы делаете, Анна? Зачем принесли сюда Ваши сокровища?       Справившись, наконец, с хитрым замком, Анна открыла ларец.       - Владимир Иванович, поскольку с завтрашнего дня я уже не Ваша крепостная, то обязана отдать Вам то, чем пользовалась по великой любви и милости Вашего отца.       Корф перевёл удивлённый взгляд с содержимого шкатулки на девушку.       - Но, Анна, это же Ваши украшения. Отец дарил их Вам, он хотел, чтобы у Вас было всё это.       - Вы не понимаете, Владимир Иванович, – покачала головой хрупкая красавица. – Столь ценные вещи не могут оставаться в распоряжении крепостной. Всё, до последней шпильки, что есть у нас, дворовых, – при этих её словах Владимир едва заметно поморщился, словно от сдерживаемой боли, – принадлежит барину, как и мы сами.       - Перестаньте, умоляю Вас! – барон едва находил смелость прямо смотреть в глаза своей почти проданной «собственности».       - Владимир Иванович, я не имею права быть владелицей столь дорогих вещей. Они куплены на деньги Корфов и являются собственностью Корфов. – Анна, любуясь, достала из обитой изнутри бархатом коробки изящный букет из изумрудных веток, бриллиантовых и рубиновых цветов на платиновых стеблях. – Иван Иванович говорил, что эта брошь работы самогó Позье.       Глаза Владимира на миг расширились в бескрайнем удивлении, в направленном на Анну недоверчивом взгляде блеснул отсвет окна, впускающего неяркий зимний свет начала дня.       - Иеремии Позье?! Вот уж не думал застать в собственном доме подобный раритет. Отчего я никогда не видывал на Вас сей броши?       - Дядюшка говорил, что это очень ценная вещь. Я опасалась причинить какой-нибудь вред столь тонкой работе и надевала её от силы дважды или трижды. Помнится, дядюшка не доверил курьерам, отправил лично прежнего управляющего за нею, когда ему написали, что заказанное украшение прибыло в Петербург.       - Откуда же отец его выписал?       - Не знаю. При мне Иван Иванович о том не говорил. Это осталось для меня тайной.       Слегка успокоившись, Владимир наконец осознал, что при появлении Анны по привычке поднялся, но не предложил барышне сесть, и они оба стоят, наклонившись над шкатулкой и рассматривая «сокровища». Усадив Анну, он опустился на стул напротив неё, едва не касаясь коленом складок платья.       - Я пару раз в жизни имел удовольствие любоваться шедеврами Позье. Один мой приятель имеет большую склонность к старинным украшениям, его достопочтенная супруга полностью разделяет эту страсть. Так что могу себе представить, с какой кругленькой суммой пришлось расстаться моему отцу, чтобы сделать Вам этот подарок, Анна. Без всякого сомнения, он очень любил Вас.       - Значит, эти драгоценности помогут Вам вернуть поместье? – и без того лихорадочно блестевшие глаза девушки засияли, словно два аквамарина чистой воды.       Замерев на секунду, Владимир резко встал и зашагал по кабинету, нервно сжимая кулаки.       - Простите, Анна, я не могу взять Ваших вещей, чтобы улаживать свои денежные дела. Во-первых, я всё же надеюсь, что расписка благополучно найдётся, – барон мало в то верил, но убедить сидящую напротив красавицу, что его положение не столь безнадёжно, было для него сейчас важнее всего. – Во-вторых, у меня есть кое-какая наличность, ещё некоторую сумму одолжу у Мишеля. Если удастся хоть немого отсрочить передачу поместья, даст Бог, соберу сколько нужно.       - Вы забыли прибавить в список своих доходов выручку от продажи дирекции Императорских театров одной крепостной, – не преминула уколоть Анна с едва уловимым ехидством.       - Да, – принял вызов барон с шутовским поклоном. – Благодарю Вас, что напомнили.       Припомнив своё ощущение от их предыдущей беседы, всего каких-то полчаса назад, что окончилась признанием Владимира в своей неразделённой любви к некой даме и её пожеланием, чтобы почти бывший хозяин стал счастлив, Анна по-доброму пожурила барона.       - Владимир Иванович, Вы удивительно непоследовательны.       - Отчего же? – тихо и светло, почти ласково улыбнулся мужчина, окутав собеседницу очарованием колдовского взгляда усталых глаз, обезоруживавшего самых искушённых светских кокеток.       - Вы, не задумываясь, продаёте меня Оболенскому, но гордость и честь не позволяют Вам воспользоваться вещами, купленными на деньги Вашей семьи, чтобы спасти родовое поместье.       - Они куплены на наши деньги, Вы правы, Анна. Но они не принадлежат мне. Они Ваши. Это подарки любящего дядюшки обожаемой воспитаннице.       Покачав головой, Анна задумчиво взяла в руки браслет тончайшей работы, что так чудесно всегда смотрелся на её хрупком запястье.       - Взгляните, Владимир Иванович, это дядюшка купил в магазине «Болин и Ян». Я была тогда почти ребёнком, они назывались в ту пору ещё «Ян и Болин». На мои именины дядюшка повёз меня в Петербург, мы пробыли тогда целую неделю, было так чудесно.       Анна притихла на минуту. Взор девушки, погрузившейся в радостные воспоминания излёта детства, затуманился.       - Иван Иванович взял нас тогда вдвоём с Полиной, мы гуляли, зашли на ярмарку, пили прямо на улице горячий чай с калачами. Потом дядюшка позволил нам с Полей с горки прокатиться несколько раз. Сам стал поодаль, наблюдал и смеялся. Полине у коробейника бусы купил. А мне – этот браслет.       - Бусы с лотка коробейника и браслет фирмы «Ян и Болин». И как только Полина Вас от зависти не поколотила? – негромко посмеялся Владимир.       - До самой весны дулась! – озорно ответила девушка. – Пока я с разрешения Ивана Ивановича на Пасху ей серёжки с бирюзой не отдала.       - Что есть, то есть. Полина никогда не упустит случая чужое присвоить.       Взгляд барона нашёл поразительно знакомое колье.       - Я помню его, – улыбнулся он, легко касаясь тусклого золота. – Оно было на Вас на том балу у Потоцких, – и, помрачнев, добавил: – Там Вы влюбили в себя половину гостей, а более всех Мишеля.       - А Вы вызывали на дуэль Цесаревича, – не осталась в долгу Анна.       - Да уж. Надолго я запомню тот бал, – вздохнул барон.       Вспомнив о беде, грозящей поместью, что всегда было для неё домом, Анна вернулась к животрепещущему вопросу:       - Владимир Иванович, Вы сможете тотчас же предложить те украшения, что имеют достаточную ценность, своему знакомому? Он даст за них хорошую цену? Как скоро?       - Анна, Анна, как же Вы упрямы!       - Нет, Владимир Иванович, не упрямее Вас, – дерзко возразила крепостная. – Неужели собственный дом, в котором Вы выросли, люди, для которых Вы почти что Господь бог, Варвара, Григорий, Никита… – Анна осеклась под подозрительным взглядом Корфа, да к тому же вспомнила, что конюх получил нынче вольную, обещанную за танец Саломеи. Собравшись с духом, продолжила, стараясь не обращать внимания на невероятно смущающий её взгляд серо-стальных глаз в упор. – Неужели всё это Вам менее важно, чем соблюдение довольно сомнительных прав крепостной на драгоценности, купленные барином?       Корф молчал. Любовался своей почти уже бывшей «собственностью», отчаянно борясь с мыслью о том, что купи граф Апраксин хоть не всё содержимое шкатулки, стоящей в двух пядях от его локтя, которым небрежно опирался о край стола, и проблема решится. Не придётся даже одалживаться у Репнина, который сам не располагает многими свободными средствами – придворная служба сразу двух представителей древнего рода требует немалых расходов. Но расплачиваться драгоценностями дамы? Пусть и не дамы вовсе – хоть не знатного происхождения, а всё-таки женщины… Соблазн был слишком велик.       - Как знаете, Владимир Иванович, – пожала плечами Анна, устав от его молчания и слишком пристального, почти на грани приличий, взгляда. – Оставляю Вам то, что не может, не должно принадлежать крепостной актрисе. Пойду собирать вещи, с Вашего позволения.       Сделав изящный поклон, девушка направилась к двери. Корф следил глазами за грациозно скользящей, не шагающей будто бы вовсе, словно пушкинская Царевна-лебедь, запретной, невозможной своей любовью и мучительно решался.       - Анна, постойте! – в голове родилась мгновенным озарением идея, которая немного примирила его с необходимостью одалживаться у женщины. От волнения его голос неожиданно приобрёл жёсткие нотки приказа-окрика.       Девушка остановилась, не оборачиваясь.       - Простите, я не хотел на Вас кричать. Подождите минуту.       - Да, Владимир Иванович? – взгляд Анны был ровно-безразличным, она просто ожидала очередного приказа.       - Едемте в Петербург немедленно. Вместе.       - Вы решились? Повезёте драгоценности приятелю? А заодно, – голос Анны едва заметно дрогнул, – собственноручно передадите меня господину Оболенскому?       - Нет. Впрочем, это сейчас не важно. После об этом, Анна. После. Ступайте, оденьтесь. Мы немедленно едем в Петербург.       «После отказа Марии Алексеевны от претензий на поместье разыщу Андрея и вытрясу из него душу, но верну Анне всё, что пришлось взять сегодня! Долгорукие долго будут помнить свои попытки наложить лапу на чужое. В конце концов, Андрей глава княжеского рода или девица на выданье!» – хмуро подумал Корф. Он был ненавистен сам себе, всё-таки впервые в жизни ему приходилось выступать в роли едва ли не водевильного альфонса. Но иного способа спасти поместье в данный момент он не видел.       - Простите, Владимир Иванович, я ещё совсем не успела собраться. Дайте мне хоть полчаса. Хоть четверть часа, прошу Вас!       - Не нужно, Анна, оставьте сборы. Просто оденьтесь для поездки в карете. К ночи мы должны вернуться в поместье.       Перестав вообще что-либо понимать, Анна недоумённо глядела на барона, находящегося в заметном волнении.       - Но…       - Прошу Вас, скорее, Анна! Время дорого! Едемте, если вам судьба поместья Корфов важнее, чем самомý Корфу, – с поклоном заставил он себя улыбнуться вспыхнувшей барышне, открывая перед нею дверь кабинета.       Анна удалилась одеваться, а Владимир заботливо обернул шкатулку от лишних глаз подвернувшейся под руку небольшой скатертью с кофейного столика и покинул кабинет вслед за нею, велев Григорию подавать карету.       Менее чем через полчаса Владимир и Анна выехали. Погода стояла на диво. Тихо, светло, лёгкий морозец, хрустящий снег весело поскрипывал под полозьями. Мелькающий вдоль дороги лес радовал глаз искристыми шубами на каждой ветке, сохранившимися после недавнего снегопада по безветренной погоде. Но чудесная картина, открывающаяся из окон кареты, не развлекала путников, занятых каждый своими мыслями.       На душе барона было неспокойно. Что-то мешало, нечто важное, что он никак не мог уловить. Что побудило его отказаться от решения продать Анну Оболенскому? Расчёт на предложенные ею драгоценности? Но даже если он сохранит родовое гнездо, это не помешает Анне уехать и стать актрисой. Его она не полюбит никогда. Надежда на то, что она когда-нибудь ответит на его чувство и станет его женой, глупа и абсолютно бесплодна. Так что делать молодой девушке в деревне? Пусть лучше стремится к своей мечте. Мечте? А её ли то мечта? Или его неуёмного батюшки? Если так, то он всё решил правильно.       Владимир запоздало подумал, что напрасно не позволил Анне собрать вещи – надёжнее было бы её покуда оставить в городском особняке. Если всё получится, как он надеется, то через несколько дней она может без всякой угрозы вернуться в поместье. Если же Апраксин не согласится… Чёрт бы подрал это дьявольское воскресенье! Пойди найди во всей столице работающего нынче ювелира. Если завтра ему нечем будет заплатить Долгорукой, Анну и вовсе придётся прятать в петербургском доме непонятно сколько. Как бы заставить замолчать мерзавца Шуллера, тот ведь непременно доложит новым хозяевам, что недостаёт одной крепостной. Давно надо было утопить негодяя в Ведьмином болоте, и дело с концом! Но беспричинное душегубство было противно натуре боевого офицера Корфа. Хотя, если задуматься, не такое уж беспричинное…       С козлов Григорий пробасил:       - Барин, в уезд сворачивать, али как? Бумагу, что мне поутру дали, свезти?       Слегка приоткрыв дверь кареты, Владимир крикнул:       - Потом! Всё потом! Гони в Петербург!       На вопросительный взгляд Анны он, после долгой паузы, глядя прямо в глаза, ответил с обычной своей кривой ухмылкой:       - Придётся Вам, мадемуазель, ещё на некоторое время остаться моей крепостной.       Совсем сбитая с толку девушка распахнула удивлённые глаза:       - Как же, Владимир Иванович? Вы… Вы что же, передумали меня продавать Оболенскому?       - Именно, – подтвердил её предположение Корф.       - Но… Я ничего не понимаю. Зачем же тогда… – Анна казалась совсем растерянной.       - Зачем я везу Вас с собой в Петербург?       - Да. И что это за бумага? У Григория?       - Сколько вопросов сразу, мадемуазель, – изогнул красивую бровь барон. – Излишнее любопытство не красит благовоспитанную барышню, – Владимир откровенно любовался смятением своей спутницы, хитрая полуулыбка играла на губах.       Обиженно отвернувшись к окну, Анна замолкла. Барон немедленно почувствовал укол совести, весьма ощутимый, нужно заметить.       - Простите меня, Анна. Если Вы не передумали услышать ответы на Ваши многочисленные вопросы, – при этих словах девушка метнула в ехидного хозяина стрелу надменного взгляда и вновь отвернулась, глубже погрузив носик в шелковистость соболиного воротника, – то я готов рассказать, что за бумагу поручил Григорию отвезти в уезд.       Ответом ему было лишь молчание, но всё в облике Анны – и направленный в окно кареты невидящий взгляд, и приподнятые брови, и даже изящно очерченная линия скул – всё просто кричало внимательному зрителю о том, что барышню переполняет любопытство!       - Как угодно, Анна. Не стану навязывать Вам скучную беседу о бумагах.       Сероглазый мучитель с плохо скрываемой ухмылкой искусителя отвернулся к другом у окну, не забывая краем глаза следить за своей визави. Терпения оставаться в неведении у несчастной хватило минут на пятнадцать. После она робким взором поглядела на барона, у которого перехватило дух от света, излучаемого огромными глазами.       - Я… – к нему не сразу вернулся дар красноречия, для этого пришлось отвести взгляд от прекрасного лица. – Я всего лишь перед самым визитом княгини Долгорукой и господина Забалуева отдал Григорию заверить Вашу вольную. Но… Вы сами знаете, завтра с утра это будет уже незаконно. Нынче же воскресенье.       У Анны внезапно не стало сил что-нибудь сказать. Он всё-таки выписал ей вольную! Да, слишком поздно. Да, она не имеет уже никакой силы. Но вдруг стало почему-то очень тепло на душе – где-то совсем недалеко, в нескольких футах, скорей всего, за пазухой тулупа Григория находится писаная рукой Владимира бумага, где зримо, письменно обозначено его желание отпустить её!       - Анна, я давно хотел спросить Вас… – Корф не решался задать важный вопрос, от которого в его жизни зависело теперь столь многое. – Вы… Вы действительно хотите стать актрисой?       - Почему Вы спрашиваете, Владимир Иванович? – ожидаемо насторожилась красавица. – Вы не хотите продавать меня Оболенскому? Отчего же?       - С той минуты, как мы выехали из поместья, я размышлял, а верно ли поступил, пообещав Сергею Степановичу, что Вы станете актрисой. Видите ли, Анна, я никогда не слышал от Вас, что Вы мечтаете о театральной карьере. От отца – да, несчётное количество раз. Порою при наших встречах отец никак не выказывал своего интереса к моим делам, а вот о Вашем блестящем будущем в качестве актрисы он мог говорить бесконечно. Из Ваших же уст я не слышал о желании поступить на сцену никогда. Так что Вы мне скажете? Хотите ли Вы служить Мельпомене?       - А что мне остаётся? – Анна смотрела на барона строго, прямо, но без обиды, рассуждая почти спокойно. – В любом случае театр – это самый лучший выход для меня. Если у Вас всё получится, Вы завтра выплатите княгине Долгорукой требуемую сумму и закончите тяжбу о поместье, тогда Вам останется лишь заверить уже выписанную мне вольную. Я сама должна буду позаботиться о своей дальнейшей судьбе. О том, где я буду жить, на что содержать себя. Если же Ваш знакомый откажется покупать драгоценности и Вам не удастся до завтра раздобыть денег иным путём, Вы ведь не оставите меня в поместье под властью Марии Алексеевны?       - Разумеется, Анна. Вне всякого сомнения.       - Благодарю Вас. Но тогда единственным способом избавить меня от перехода в собственность Долгорукой станет продажа Оболенскому.       - Будем надеяться, что нам удастся этого избежать. И всё же, Анна, Вы не ответили на мой вопрос. Представься выбор – пошли бы Вы в актрисы?       Опущенное лицо и дрожащие губы были для барона красноречивее любых слов.       - Итак, Анна, Вы не стремитесь всей душой в театр, а посему у меня нет причин продавать Вас Оболенскому, – заключил Владимир.       - Но ведь это же единственный выход для меня! – воскликнула измученная допросом девушка.       - Вовсе нет, – пожал плечами барон и замолк вплоть до самого Петербурга, не поддаваясь на сердитые взгляды попутчицы, которыми она прожигала его переносицу, злясь, что все её сомнения остались без разрешения.       На удачу неожиданных визитёров, граф Апраксин был дома и тотчас же распорядился проводить гостей в каминный зал. Викентий Андриянович оказался весьма забавным человеком средних лет. Он немного жеманно закатывал глаза, когда говорил о чём-то волнительном, и ужасно картавил.       - Чем обязан столь неожиданному визиту, господин баг'он? Впг'очем, г'ад видеть. Весьма г'ад. Давний пг'иятель в сопг'овождении столь очаг'овательной баг'ышни – это всегда пг'иятный сюг'пг'из.       - Позвольте Вам представить, граф. Анна Петровна Платонова, воспитанница моего покойного батюшки.       Анна машинально присела в поклоне, недоумевая, отчего барон представляет её в доме благородного дворянина, скрывая её истинное происхождение, но перечить не стала, дабы не ставить своего хозяина в неловкое положение.       - Пг'ипоминаю, пг'ипоминаю. Имели удовольствие с Юлией Николаевной слышать Ваш несг'авненный голос на балу у гг'афа Потоцкого. Остались в весьма большом впечатлении.       - Благодарю Вас, Ваше Сиятельство, – Анна поклонилась вновь.       - Да, Ваш покойный батюшка… – граф с преувеличенным вздохом поднял глаза к сводчатому потолку и покачал головой. – Какое несчастье, пг'аво, какое несчастье.       Владимир молча терпел ужимки Апраксина, ожидая, когда он осведомится о цели их визита.       - Пг'ашу вас, господа, пг'исядемте.       Хозяин указал на удобные кресла в дальнем конце каминного зала.       - Осмелюсь пг'едположить, что вас пг'ивело ко мне желание пг'едложить нечто из ваших фамильных укг'ашений, зная мою стг'асть к ним, – многозначительно глядя на шкатулку в руках Владимира, начал Апраксин.       - Вы правы, Викентий Андриянович. К сожалению, я оказался в затруднительном положении. Настолько затруднительном, что мы с Анной Петровной вынуждены просить Вас взглянуть на принадлежащие ей драгоценности, – барон метнул в Анну суровый взгляд, предупреждая, чтобы не смела возражать. – Возможно, что-то из них заинтересует столь редкого ценителя, коим Вы слывёте в свете.       Часто-часто закивав практически лысой головой, Апраксин вновь закатил глаза:       - Боже мой, это такой ужас, такой ужас. Я наслышан о Вашей тяжбе с соседями. Это так печально…       Глаза Владимира гневно потемнели. Вот уж сюрприз, его дела стали предметом сплетен в петербургских салонах. Не замечая перемен в госте, граф самозабвенно сплетничал:       - Мой упг'авляющий г'асскзал мне о той потг'ясающей афег'е, в котог'ую втянула ваше почтенное семейство вдова князя Долгог'укого. Его кузен служит в упг'аве вашего уезда. Боже мой, боже мой, какие шекспиг'овские стг'асти…       Внутри у Корфа всё натянулось, словно тетива в руках изготовившегося к выстрелу лучника.       - Викентий Андриянович, могу ли я побеседовать с Вашим управляющим? Возможно, он сможет рассказать что-нибудь, что помогло бы изобличить обман княгини Долгорукой?       - Увы, ничем не могу пог'адовать Вас, Владимиг' Иваныч, – развёл руками Апраксин. – В память о том, что мой покойный батюшка был обязан Ивану Иванычу собственной жизнью, я самым подг'обным обг'азом, повег'ьте мне, г'асспг'ашивал Платона Силантича. Увы, увы. Я даже посылал его наг'очно к кузену, к вам в Двугог'ское, но тот ничего опг'еделённого г'ассказать не смог. А уж написать бумагу о том немногом, что случайно увидел или услышал, кузен Платона Силантича отказался г'ешительно.       Граф Апраксин поглядел на Владимира извиняющимся взглядом.       - Но если Вы желаете, я велю, г'азумеется, позвать упг'авляющего.       Если бы барон располагал достаточным временем, он непременно сделал бы всё возможное, чтобы найти этого негодного сына «крапивного племени» и вытрясти из него всё, что тот знает. Но время – это единственное, чего не было. Совсем не использовать сведения о кузене управляющего Апраксиных Владимир не зарёкся, но оставил этот шанс про запас.       - Не стоит, Викентий Андриянович, я верю Вам. С Вашего позволения, вернёмся к причине нашего неожиданного визита.       Хозяин милостиво кивнул.       - Княгиня Долгорукая предъявила права на моё поместье столь неожиданно, что я вынужден искать значительную сумму в самые краткие сроки. Времени у меня только до завтрашнего утра.       - Повег'ьте мне, баг'он, я сделаю для Вас всё, что только в моих силах. Позвольте взглянуть?       Владимир осторожно повернул ключ в замке шкатулки и откинул крышку. От одного взгляда на находящиеся там произведения ювелирного искусства Апраксин мгновенно преобразился. Не было более пред ними жеманного вельможи. Цепкий взор опытного знатока оглядывал украшения одно за одним. При виде броши работы Позье глаза его хищно блеснули, крылья носа нервно дрогнули. Со всей возможной бережностью разложив предметы на низком столике возле своего кресла, Апраксин серьёзно спросил:       - Что из этого вы соблаговолите мне пг'адать, господа? Или вы намег'ены лишь взять у меня в долг, оставив залог?       Столь неожиданное предположение удивило Владимира.       - Признаться, граф, у меня и мысли не возникло использовать Вас в роли ростовщика. Мы надеялись, что Вы пожелаете купить для Вашей супруги что-то из сих вещиц.       - Вещиц! – фыркнул Апраксин. – Эх, молодость, молодость. Пг'изнаюсь Вам, баг'он: будь я владельцем столь великолепного собг'ания укг'ашений, не пожелал бы г'асстаться ни с одним из них даже под угг'озой голодной смег'ти! Сознайтесь, как Вам удалось уговог'ить подопечную Вашего батюшки пожег'твовать г'ади Вас этими дивными пг'эдметами?       Покраснев от двусмысленности намёка графа, которой, впрочем, сам добродушный хозяин вовсе не заметил, Анна промолвила, не поднимая глаз:       - Я сама предложила Владимиру Ивановичу продать драгоценности, когда узнала, что он может потерять родовое поместье.       - Похвально, похвально. Не часто встг'етишь такое самоотг'ечение сг'еди юных особ, когда г'ечь идёт о столь милых сег'дцу дамы вещах, как дг'агоценности. Итак, баг'он, в какой сумме Вы нуждаетесь?       Владимир с каменным лицом назвал цифру.       Вскочив на ноги, хозяин задумчиво зашагал от камина к креслу и обратно, что-то тщательно обдумывая. Затем снова оглядел разложенные на столике украшения.       - Вот что, мой даг'агой баг'он. Батюшка моей несг'авненной Жюли, мой достопочтенный тесть тоже вёл изнуг'ительную тяжбу с соседями. Да, да, в печалях об этих поистине кошмаг'ных делах так и пг'еставился во цвете лет…       Тестю графа на момент окончания его бренного земного пути было уже основательно за семьдесят, но Владимир, сдержав злую усмешку, слушал Апраксина, не перебивая и изображая неподдельный интерес.       - Поскольку мы, добг'опог'ядочные люди, свято чтящие закон, данный нам госудаг'ем нашим импег'атог'ом Николаем Павловичем, должны дег'жаться дг'уг дг'уга, я помогу Вам, баг'он. Я одолжу нужную сумму.       - Но… – Владимир не был готов к такому повороту событий.       - Пг'ашу Вас, не удивляйтесь, мой даг'агой баг'он. Я не столь беског'ыстен, как мог показаться в пег'вый миг. Я с огг'омной г'адостью одолжу Вам нужную сумму, если вы с Анной Петг'овной соблаговолите пг'адать мне вашего Позье.       Граф любовно погладил изящные веточки филигранной работы кривым мизинцем и с безумным огнём страстного коллекционера в глазах уставился на Владимира. Он, в свою очередь, поглядел на Анну. Шутка ли – ещё мгновение назад мелькнула надежда на то, что им не придётся расставаться ни с одним украшением насовсем, лишь оставив их в залоге у графа до того момента, как Корф сможет вернуть одолженную сумму.       - Назовите любую цену, господа! – с трудом скрывая своё нетерпение, воскликнул Апраксин, но осторожность всё-таки заставила добавить: – В г'азумных пг'еделах, г'азумеется.       Анна едва заметно кивнула. Владимир назвал, по его понятиям, просто заоблачную цену за одну ювелирную безделицу, готовый тотчас же уступить, если граф потребует снизить сумму. Засмеявшись, граф стремительно протянул барону руку, заключая сделку. Неотрывно следившая за выражением его лица Анна облегчённо выдохнула – стоимость броши на треть сокращала долг Владимира Апраксину.       - Желаете получить тг'ебуемую сумму свег'х займа или вычесть из долга по уплате?       - Сверх, – твёрдо ответил Корф.       - Вычесть! – одновременно с ним воскликнула Анна.       Снисходительно поглядев на своих гостей, чрезвычайно довольный сделкой граф улыбнулся им, словно добрый любящий дядюшка.       - Может, мне оставить вас на некотог'ое вг'емя? Вижу, вам необходимо обсудить кое-что.       - Нет, Викентий Андриянович, не стоит беспокойства. Я лишь, с Вашего позволения, скажу Анне Петровне несколько слов. Отойдёмте к окну, прошу Вас.       Жестом пригласив Анну к одному из узких окон каминного зала, Владимир негромко заговорил, наклонившись почти к самому её лицу:       - Если уж так случилось, что Вам придётся расстаться с этой брошью, то я обязан немедленно возместить эту утрату, купив нечто не менее ценное. В данный момент у меня нет свободных средств, всё пойдёт Долгорукой. Поэтому я намерен одолжиться у Апраксина, и немедленно.       - Владимир Иванович, все эти драгоценности – собственность Корфов, Вы ничего мне за них не должны.       - Позвольте это решать мне, – поставил решительную точку в препирательствах барон и повернулся к Апраксину. – Решено, стоимость броши сверх займа.       - Что же, пг'евосходно, господа. В таком случае позвольте удалиться ненадолго, чтобы пг'инести деньги и письменные пг'инадлежности для составления документа, скг'епляющего сделку.       - Викентий Андриянович, возможно, нам стоит сразу перейти в Ваш кабинет. Сделку я буду заключать от своего имени, Анне Петровне вовсе незачем присутствовать при скучнейшем процессе составления бумаг.       - Если мадемуазель не возг'ажает, нам действительно лучше пег'еместиться в более подходящее для г'ешения деловых вопг'осов место.       Анна со всей присущей ей грациозностью и достоинством милостиво кивнула, показывая отсутствие каких-либо возражений.       - Но уж простите, граф, у меня будет одно небольшое условие, касающееся содержания договора, – предупредил Корф.       - Обсудим в кабинете – Апраксин жестом пригласил Владимира следовать за ним. – Пг'ашу нас извинить, Анна Петг'овна, мы оставим Вас ненадолго.       Быстрые церемонные поклоны – и девушка осталась одна в огромном зале, украшенном картинами с изображениями сцен охоты и головами диких зверей, развешенных тут и там по всем стенам.       Признаться, её несколько насторожили слова барона о некоем условии. Но, здраво рассудив, что платить придётся Владимиру, значит, и условия оговаривать тоже ему, она несколько успокоилась. Заскучать она не успела, засмотревшись на искусно исполненные полотна. Мужчины вернулись, рассеяв лёгкую усталость Анны, навеянную молчанием Корфа по дороге из Двугорского и однообразием сюжетов на картинах. Проговорив все положенные этикетом благодарности и прощания, чрезвычайно воодушевлённые столь легко решившейся проблемой, гости покинули особняк Апраксина.       Усаживаясь в карету, Владимир приказал:       - К Оболенскому.       - Неужели Вы всё-таки скажете Сергею Степановичу, что не станете меня продавать дирекции Императорских театров? – ахнула Анна, едва барон занял своё место напротив неё.       - Разумеется, – кивнул Корф и протянул ей документ, вынутый из-за полы своей тяжёлой шубы.       - Что это?       - Прочтите. Это договор, который мы только что составили с Апраксиным.       Быстро пробежав глазами текст, Анна в недоумении опустила бумагу на колени, растерянно глядя на барона.       - Что значит – «в собственные руки»?       - Это означает, дорогая Анна, что без Вашего присутствия граф не вернёт мне драгоценности, даже если я вовремя выплачу ему оговоренную сумму. В конце концов, ведь это Ваши украшения остались у него в залоге. Значит, и вернёт он их только Вам.       - Это… Это неправильно! Это нечестно, Владимир!       Заметив, что любимая назвала его в горячности по имени, как близкого человека, а не как крепостная своего барина, Корф легонько улыбнулся.       - Отнюдь. Всё честно. А поскольку два дворянина без Вашего участия не смогут завершить заключённую сделку, то придётся Вам несколько повременить с решительными переменами в жизни. По этому договору драгоценности обратно можете получить только Вы. А потому я намерен немедленно известить князя Оболенского об отмене оговорённой продажи Вас в театр.       - Так что же, и вольную не отдадите, пока не заберём залог? – с обречённым вздохом уточнила Анна.       Весьма двусмысленно подняв брови, Владимир ограничился неопределённым жестом и замолк до самого особняка Оболенского. После визита к почтенному князю, по дороге обратно в Двугорское, Корф лишь глядел на свою спутницу и вновь непоколебимо безмолвствовал в ответ на попытки любых расспросов о том, как он намерен решить судьбу своей прекрасной крепостной после того, как уладит конфликт с Долгорукими. Результатом этой пытки молчанием стал оглушительный скандал, устроенный выведенной из себя страхом перед неизвестностью Анной, уже почти на подъезде к поместью. Утихомирил сей фонтан клокочущего возмущения известный покоритель женских сердец самым безотказным способом. Ну в самом деле, особо не поскандалишь, если рот занят гораздо более приятным делом…       В Двугорском события разворачивались столь стремительно, что кумушки не успевали пересказывать друг другу последние сплетни. Марию Алексеевну признали виновной в смерти Ивана Ивановича, княгиня впала в беспамятство, господин Забалуев в суматохе успел присвоить деньги, полученные ею от Владимира. Срочно вызванный домой Андрей Долгорукий попросил у Корфа немного времени, чтобы разобраться со всем, что успела натворить в его отсутствие властная матушка. Посему забирали от Апраксина сыгравшую столь большую роль в их судьбах шкатулку с драгоценностями спустя месяц. Анна и Владимир. Обручённые жених и невеста.       К свадьбе барон Корф преподнёс своей возлюбленной превосходный гарнитур работы Позье. Молодая баронесса догадывалась об имени предыдущего владельца роскошных украшений, но предположений своих озвучивать не стала. Конец.