Погасло

      Сквозь распахнутые ставни на пол ложится полоса света. Тусклая, омываемая по краям тенями, наполненная витающей в воздухе пылью. Вас не было всего два дня, а башня пришла в такое запустение, словно здесь давно никто не жил. Чувствуешь запах заброшенности, такой чужой, хотя когда-то это место пахло орехами и красками. Морщишь нос, но никто в комнате не придаёт этому значения, ведь никому нет дела до того, что отражается на твоём усталом лице. Ни мертвецу, неподвижно сидящему у стены, ни прячущей под светлой шевелюрой своё собственное лицо девушке. Где-то в глубине души ты даже рада этому — не хочешь больше видеть покрасневшие влажные щёки с опухшими глазами. Не выдержишь снова. Всё ещё ощущаешь на коже атмосферу прошедшей истерики.       Разбросанные по полу волосы горят в мутном свете. Пылают чистым золотом. Не так, как когда она поёт, а как-то не по-магически. Сияют естественно, даже слепят, особенно твои привыкшие ко мраку глаза. Будто жидкое солнце. Вздрагиваешь. В груди неприятно жжёт.       Рука нервно сжимает рукоять кинжала. Лезвие в разводах крови поблёскивает, когда луч наконец добирается до тебя и ползёт вверх по платью. Отходишь в тень, прячась, как напуганный полуночный зверь. А укутанная флёром туманного света фигура всё горбится на полу, легонько подрагивая плечами. А потом поднимает голову в твою сторону. Багровое в тени лицо, окаймлённое ореолом расплавленного солнца, отражает в ней святую мученицу. Лишь обман зрения, успокаиваешь себя. Молчит, но смотрит странно, с глухим спокойствием, а затем глаза, зелёные, как трава у основания башни, вспыхивают какой-то тупой ненавистью и болью.       Убегу. — читается в них, — Не удержишь.       Удержу. Мысль не столь тверда, как хотелось бы.       А холод меж вами становится всё ощутимей. Или утренний ветер просто принёс его из леса. Но ты уже ни в чём не уверенна как прежде.

***

      Последствия подростковой вольности дают о себе знать уже с первого дня вашей новой жизни. Слово держит: пытается сбежать. Но мать умней, не это ли ты ей внушала восемнадцать лет? Держать взрослую девушку на цепи, словно псину, конечно, мерзко даже для тебя, но выхода нет. Запирать двери уже не получается, отворяет как-то. А с цепями пока не справляется.       Теперь всё иначе. Уже не позовёшь к окну, не прикажешь сбросить волосы, не попросишь спеть по-хорошему — упирается. Раньше никогда к щекам на юном лице не приливала кровь от хлёстких ударов ладоней. Что поделаешь, всё когда-то впервые.       Ты подозревала, что девичье сердце будет жаждать любви и приключений, а ещё фонарики-это-не-звёзды. Хотя, цветку просто надоела теплица. Признай же, она хотела, чтобы разбойник сорвал её и унёс в неведомые края. А что воры — всегда тянут свои грязные руки к прекрасному и чужому. Ну не прижилась бы в просторном дворце, почва там другая, не взращенная любящей материнской рукой и ласковыми колыбельными на ночь. Глупая молодая пташка, ничего не смыслящая в жизни. Но можешь не бояться больше: волк мёртв, а её когти слишком малы для должного сопротивления. Ничего, ты обрежешь ей крылья, подчинишь, как делала всегда, ведь мать лучше знает, что нужно непослушному дитя.

***

      Сердце сжалось до боли. Хватаешься рукой за грудь, сгибаясь пополам. Половник со звоном падает на пол, расплескивая по нему горячий суп. Ореховый. Как она любит.       Бежишь в комнату, судорожно отпираешь дверь, морщинистые руки трясутся. Старческой тряской.       Замираешь в дверном проёме. Ужас, мечущийся в твоей душе, не описать. А вот улыбающуюся девушку вполне. Спокойно сидит на своей кровати, пока из зарешеченного окошка на крыше на неё льётся океан света, разрезаемый тенистыми полосками от прутьев. Ёжик каштановых волос взъерошен, короткие прядки торчат во все стороны. В руках сжат осколок зеркала, легонько впившийся в ладонь, от чего потихоньку начинают проглядываться бусинки крови. С колен на пол спадает волна тёмных волос, растекающаяся извилистой рекой по всей комнате. А изумрудные глаза источают спокойствие.       От увиденной картины ты едва не теряешь сознание, но вовремя опираешься о дверной косяк. Взгляд падает на покоящуюся на полу треснувшую раму зеркала в рост, а разлетевшиеся осколки отражают твоё сморщенное лицо, обведённое поседевшими кудрями.       После секундного шока гнев в мгновение ока наполняет всё твое существо. Слепая ярость сочится по торчащим на трясущихся руках венам. Игнорируя сгорбленную спину и ноющие кости, подскакиваешь к кровати и обрушиваешь череду пощёчин на спокойное лицо.       Что ты наделала?! — проносится в твоей голове, но из горла вырывается лишь хриплое рычание. — Что ты наделала, мерзкая девчонка?!       Она и не пытается сопротивляться. Даже когда с девичьих губ срывается тихий стон, тонущий в звучных шлепках твоих ладоней о её лицо, а на подбородке свисает окровавленная слюна. Ты останавливаешься лишь тогда, когда руки начинают ныть от долгих ударов. Девушка стирает кровь рукавом, но зелёные глаза так и не покрылись солёной влагой. Смотрит дерзко, с вызовом. И разум сразу проясняется от этого взгляда. Злость растворяется, не оставляя и следа. Приходит горькое осознание: не сломлена. Не сумела вырвать из её сердца сладостное чувство свободы. Вкусивший вкус воли однажды уже не сможет без неё жить. Так решила бы ты, если бы не достаточно хорошо знала ту, которую звала своей дочерью: не желание выбраться вынуждало её бороться, а боль от потери. Разбойник…       Дай мне спасти его и я останусь с тобой. Навсегда. Обещаю.       Она мстит. Хочет, чтобы было больно не только ей. Не похоже на твою девочку. Что ж, даже самые прекрасные цветы рано или поздно вянут.       Ты отбираешь у неё осколок спокойно, без резких движений, словно у неразумного ребёнка, не понимающего, что нельзя с этим играть. Она и не думает пускать его в ход или как-то использовать, просто отдаёт. Смотришь укоризненно на порезанную ладонь, по-матерински. Уходишь на кухню, унося «оружие» с собой, будто остальные осколки не столь опасны и могут продолжать лежать на полу. По дороге всматриваешься в пол, чтобы ненароком не наступить на «мёртвые» волосы. На своё погасшее солнце.       Возвращаешься с вынутым из тайника кинжалом, тем самым, пряча его за спиной. На выкипавший суп уже всё равно, для тебя существует лишь освещённая фигурка на кровати. Подходишь с нежной улыбкой, прибавляющей твоим сморщенным щекам морщин. Кудри, не чёрные, как смоль, или белые, как снег, а грязно-серые, как затянутое тучами небо, не подрыгивают, как обычно при твоей молодой пружинистой походке, а слегка покачиваются при прихрамывающих шажках. Когда как некогда сияющие золотом локоны уже никогда не загорятся магическим светом, дарующим тебе жизнь. Как и молодое лицо не озарится любящей улыбкой для тебя, к которому ты сейчас приближаешь своё. Искры победы блестят в зелени глаз напротив в то время, как в твоих таится глубокая задумчивость.       Я тебе больше не нужна. — звенит цепь на босой ножке.       Не моя, так ничья. — заносишь руку с кинжалом над головой, насколько позволяют болящие кости и, выжимая последние силы из старых поджилок, одним резким взмахом руки ставишь точку в этой истории. Лезвие слегка затупилось, давно не затачивали, но дело своё всё же сделало. Девушка падает на спину, сжимая торчащую из груди рукоятку.       Прости меня, цветочек. — срывается вздох с твоих губ, когда ты падаешь на пол и роняешь голову на колени той, что звала своей дочерью. А ведь она была тебе дочерью.       Вы лежите вдвоём, пока солнечный свет освещает спокойное молодое лицо. Глаза, зелёные, как трава у основания башни, погасли. Как и волосы. Навсегда. Возможно, её скелет, облачённый в розовое платье и с кандалами на ноге, найдут когда-нибудь, только вот тебя уже не будет там. Лишь пепел.       Твоё солнце сожгло тебя.