Выживет

Тор снова находит его в каком-то старом, забытом всеми богами ночном клубе, больше похожем на наркотический притон. Воздух, сладковато душный от запаха искусственного дыма, тяжело оседает в лёгких и сводит грудь, а голова едва не идёт кругом от шума голосов и рёва безвкусной музыки. Разноцветные лучи светомузыки стреляют со сцены, точно сполохи молний в грозовом облаке. Вокруг люди – пьяно вертятся в куче, пошло трутся друг об друга полуобнаженными телами, сливаясь в безликую толпу. Путаются в собственных ногах, запрокидывают головы и надсадно хохочут, силясь перекричать орущие колонки. Жалкое подобие веселья, иллюзия, выглядящая ярко, но совершенно пустая в сути, сама по-себе. Тора почти тошнит, когда он делает шаг в этот неоновый шторм, от которой несёт сигаретами и алкоголем. На него натыкается какая-то девушка в мини, с голыми плечами и на устрашающе высоких каблуках. — Ой, извините… — невнятно выдает она, пыхтя, как паровоз, перегаром прямо ему в лицо, потом вдруг улыбается и, бесцеремонно осмотрев его с ног до головы, говорит уже поживее: — Ммм… Да ты красавчик, — и кокетливо закусывает нижнюю губу в ярко красной помаде. Тор терпеливо отстраняется от неё и продолжает пробираться дальше, в самый далёкий угол. Тот, кого он ищет, сидит за одиноким столиком, в темноте и грязи, и снова безбожно заливает в себя дешевый алкоголь. Морщится от острого жжения в горле, сильно вздрагивает, замирает на мгновение и всё же безудержно делает очередной глоток. Рядом тоненько дымит недокуренная сигарета — последняя из пачки, купленной этим утром. Рядом с ней валяется несколько поломанных спичек – тремор не даёт зажечь их с первого раза. Он ещё не лежит на столе – в беспамятстве, но без сна – подсунув руки под гудящий лоб. Не корчится от тошноты, мучительно откидываясь на спинку стула и шаркая ногами. Он просто сидит, сгорбив плечи и покрасневшими немигающими глазами сверля пропасть пола. В каждом его сонном движении видна привычка, которая губит. Каждая деталь его поведения, точно пазл, складывается в одну совершенно не весёлую картинку надгробной плиты. Тор смотрит на него молча. Без жалости, без осуждения. Просто ждёт, как человек, которому уже надоело, но который не в силах остановить цикличное повторение одного и того же события раз за разом. Тогда он останавливается сам и пытается взглянуть на привычные вещи с другой стороны. И не находит разницы. Действительно, какая разница может быть между ночным клубом и вонючей подворотней, если и там, и там можно уснуть пьяным и не вернуться домой? Какая разница может быть между смертью мгновенной и вот такой вот — медленной, затяжной, как простуда? Ни-ка-кой. Вот и между тем, что происходит за столиком в темном углу, разницы нет. Что сегодня, что вчера, что на прошлой неделе. Нервная рука, лежащая до того неподвижно, со сбитой костяшкой указательного пальца, вдруг резко дёргается в сторону. Бутылка звякает стеклянным дном по столу и разлетается на мелкие осколки. Этого почти не слышно в круговороте звуков и голосов, но он всё равно вздрагивает. С глаз спадает вялое помутнение, и они взлетают в воздух, как напуганные птицы с ветки дерева, взволнованно оглядываясь по сторонам. Мир вокруг расплывается и дрожит, так что нормально разглядеть что-либо оказывает невозможным. Запоздало приходит осознание, что он не помнит, как тут оказался. Не сказать, что Тору противно смотреть на него такого — болезненно изумлённого и уставшего до ломких морщин в уголках глаз. Просто… Это ведь его брат. Он наклоняется, аккуратно берёт Локи за плечи и поднимает на ноги. В руку тут же впиваются острые, лихорадочные пальцы, из горла вырывается хриплый вздох. От Локи пахнет ядом и смертельной болезнью, как от затхлого шкафа с шариками нафталина. Он сначала сгибается чуть ли не пополам из-за резкой боли в суставах, а потом, мелко дрожа, пытается выпрямить спину и при этом не упасть. Каждое движение медленное, точно скрипучие створки старой двери. Тор терпеливо ждёт, пока он перестанет шататься, и помогает сделать шаг, почти тащит на себе к выходу, желая поскорее убраться из этой вонючей дыры. Но его одёргивает недовольный возглас бармена. Закатив глаза, Тор подхватывает брата поперек живота и свободной рукой лезет в карман. Небрежно выбрасывает на стол несколько монет и купюру в… он не успевает заметить, ценой во сколько долларов, но этого точно хватит, чтобы оплатить счёт, а сдачи и не нужно.

***

Непонятно, в какой момент между ними всё сломалось. Просто такой Локи, вечно пьяный и не соображающий ни черта, стал, скорее, обузой, скандалистом и грубияном, но едва ли остался его братом. Зачем же ты тогда до сих пор возишься с ним? Тор не знает. Просто так нужно, и всё. Шла третья неделя с тех пор, как всё стало совсем хреново. Эта проклятая третья неделя, когда Локи буквально сбегает из дома и по звериному забивается в угол, где можно снова напиться и впасть в горькое беспамятство до тех пор, пока Тор его не найдет. Всегда ведь находит. Находит, приводит домой и дает выспаться. Уговаривать бросить он давно уже перестал. С тех пор, как умерла мама, образумить Локи некому. Пожалуй, её одну он и слушал. А теперь что? Совсем себя загубит. Жаль, такое не лечится таблетками. Тор снова вздыхает. Бережнее приобнимает брата за пояс и медленно ведет за собой. Локи неуверено ковыляет следом, спотыкаясь о трещины на тротуаре. Жмется к сильным рукам, не поднимая свисающей головы. Жмурится — фонари его слепят, а звуки заставляют дергаться в сторону от дороги — от шума проезжающих мимо машин, как на зло, мерцающих фарами в вечерней темноте. Пьяный, Локи боится света. Тор знает об этом. Потому милостиво меняется с ним местами и прикрывает собой. Лифт в подъезде не работает, и приходится подниматься по лестнице пешком. Локи слепо шарит руками по стене, пытаясь найти опору, хрипит и морщится от ломки и дрожи. Ему удается подняться с первого этажа на второй. Остальные три Тор несет его на руках. Совсем ведь легкий, как девчонка. Открывает двери, снимает с него куртку и ботинки, тащит в спальню, там, переодев, укладывает в постель, укрывает шерстяными пледом и только потом присаживается рядом. И, зачем-то, гладит Локи по голове. Ему всего-то двадцать два, а он уже умудрился схоронить свою жизнь в беспорядочных руинах. Началось всё еще четыре года назад, когда он сильно поссорился с отцом и ушел из дома. Локи был парень умный, такой один не пропадет. Он взял кредит, снял жилье и устроился на неплохую для своего возраста работу. Позже даже девушку нашел. Он никогда не звонил и написал всего раз — дал знать, что у него всё в порядке. Так прошло почти три года. А потом в аварии погибла их мать. Тор до сих помнит, как смотрел на него Локи, когда он пришел сообщить ему о трагедии. Какие были у Локи глаза — изумленные и в миг искалеченные, с застывшими, но так и не вылившимися слезами. По лицу прошла трещина, и оно сделалось серым, как экран разбитого ноутбука. Серым и осталось. Он скрипнул зубами, когда позже узнал, кто вел машину не на самую трезвую голову, и кого он больше никогда не назовет отцом. Молчал на похоронах. Молчал после. А на следующий день вернулся домой, только не к себе, пьяный в стельку, с заплаканными глазами. Странно было видеть его таким — искренним и уязвимым. Это был его первый раз. А потом покатилось по наклонной: потерял работу, из квартиры выперли, набрался долгов. Лиза, раньше девушка, а тогда уже невеста, не выдержала и сбежала с левым ухажёром в Париж. Как банально. И Локи остался один на улице. Тор даже глазам не поверил сначала, когда нашел его где-то по пути домой, свернувшегося клубком у стены, замерзающего, с окоченевшими руками и совершенно безумным взглядом. Был ноябрь, а он без куртки лежал на асфальте и умирал от пневмонии. И всем было плевать. Локи жался к нему, как котенок к груди, пока он сидел с ним рядышком на лавочке и грел ему ладони за пазухой, решая, что ж с ним, таким непутёвым, теперь делать. А потом вдруг прошептал сквозь кашель: — Мне от тебя ничего не нужно. Я сам справлюсь. — Уже справился, — холодно ответил Тор. — Оставь меня в покое, — ощетинился на это брат, зло отняв руки. Тогда Тор, впервые за долгое время, серьезно посмотрел ему глаза — попытался прочитать там что-то, но наткнулся на глухую стену. Тихо вздохнул. — Локи, посмотри на себя. Думаешь, она была бы счастлива увидеть тебя таким? Тот лишь молча опустил потухший взгляд. Снова вздрогнул на осеннем ветру. Несчастный, брошенный щенок с порванным ухом. Внутри скрипнула жалость. — Слушай, — Тор наклонился чуть ближе, примирительно понижая голос, — мы уже потеряли одного близкого нам человека. Так что хватит с нас. И он забрал его к себе, купил лекарства, стал постепенно выплачивать его долги, благо, была своя квартира и холостяцкое одиночество. И именно в тот момент, наверное, почувствовал, что у него всё-таки есть младший брат. Глупый, гордый, неблагодарный младший брат. Тор, зачем-то, гладит его по голове и думает, что неправильно это, так беспробудно пропивать свою жизнь. Задевает пальцами шею, и понимает, что до Локи ему уже не достучаться. Легонько сжимает тщедушное плечо и решает, что стучать всё равно будет.

***

Локи просыпается рано утром в состоянии, которое можно сравнить разве что с состоянием человека, заживо раздавленного тяжелой бетонной плитой. И Тор заранее знает, что будет дальше, потому еще ночью ставит у кровати пластиковый тазик. Пригнувшись к полу и упершись в ковер угрожающе тонкой рукой, Локи скручивается от жуткого спазма, и его сводит так, что кажется, будто через горло вот-вот с кровью полезут внутренности. И становится по-настоящему страшно, но Тор лишь молча смотрит, сжимая влажное полотенце в руках, и вяло размышляет, каково это, просыпаться вот так каждый раз, в случайное время дня? Спустя еще минуту агонических мучений Локи, наконец, валится обратно в кровать, тяжело дыша, и закрывает слезящиеся глаза. Тор присаживается рядом, вытирает его губы и подбородок, откидывает с лица навязчивые волосы. Потом берет с тумбочки стакан и осторожно приподнимает брата за плечи. Тот упрямо вертит головой, не понимая, чего от него хотят, проливает воду себе на футболку, сипло бормочет что-то невнятное, морщится. Но потом всё-таки подчиняется и жадно глотает прохладную жидкость с упоением и блаженством. Выпивает до самого дна, а в последний момент вдруг заходится надрывным кашлем. Из-за его хаотичных ночевок вне дома болезнь, и без того затяжная, только обострилась. Тор терпеливо ждет, пока его снова не откинет на подушку, резко от беспомощной слабости, и выходит только после этого. Возвращается с влажной повязкой и баночкой таблеток. Локи стонет, вертится на кровати, комкает одеяло. Ужом на сковородке извивается от адской мигрени и трясучки. На лбу выступает пот, футболка сползает с одного плеча, обнажая большую ссадину с фиолетово-красной сеточкой отека. Тор хмурится, вздыхает и выходит снова, за бинтом и мазью. А вернувшись, обнаруживает брата опять склонившимся над тазиком. Он трясется впустую, издает сдавленные звуки, но с губ стекает только горькая слюна и желчь. Тор опускается на колени, дожидается конца и подхватывает падающее тело под руки. Осторожно укладывает обратно в постель. Дрожь становится сильнее. Он укрывает Локи по самую шею, и тот зябко кутается в одеяло, мечется на подушке, как полоумный, не находя себе места. Стонет всё громче. Тор ловит его лицо ладонью и опускает влажную повязку на лоб. Прижимает сильнее, поглаживая большим пальцем висок. Где-то там, совсем близко к поверхности, под тоненькой белой кожей натужно бьется воспаленная, отравленная алкоголем кровь. Тор наливает воды из графина и опускает в стакан большую шипучую таблетку. Подождав, пока Локи немного успокоится, он снова поднимает его, дает опереться на себя, и, мысленно умоляя, чтобы тот не поперхнулся, вливает прохладную воду до последней капли ему в рот. Локи пьет жадно, требовательно, всё никак не может напиться. Его невыносимо сушит, охрипшее горло саднит, в глазах собираются жгучие слезы, щеки пылают, словно по ним минуту назад хлестали крапивой. И со всем телом происходит то же самое, внутри и снаружи. Мучительно душно и, в то же время, холодно. Локи оттягивает футболку от взмокшей груди и делает глубокий вдох. Он очень старается сделать, но что-то тяжелое не пускает в легкие спасительный кислород. Он хрипит, задыхается. А потом влажная ткань мягко ложится сначала на лицо, потом на шею и ключици. И пылающее воспаление, наконец, уходит. Остается лишь легкий морок и приятное, долгожданное тепло. «Неужели, оно действительно того стоит?» — думает Тор, глядя не бледное, изнуренное, словно постаревшее на несколько лет лицо. А Локи уже не чувствует, как на плече бережно возятся шершавые пальцы. Ему только снится пульсирующая, больная темнота.

***

Обычно он просыпается под вечер, замученный и ни капельки не отдохнувший. Но в этот раз каким-то чудом умудряется проспать спокойно еще целые сутки и кусочек следующего утра. Тор не удивляется. Он уже очень давно не удивляется подобным вещам. Шторы в спальне плотно задернуты, у кровати до сих пор стоит вымытый уже тазик, а на тумбочке — стакан воды. Локи сквозь привычную, но от того не менее мерзкую слабость садится на постели и первым делом пьет, держа стакан двумя руками, чтобы не пролить. Потом медленно натягивает на себя оставленную Тором одежду (футболка чуть велика, но от этом едва ли стоит беспокоиться) и выходит из комнаты. С кухни слышен звон посуды и приятный запах утренней еды, и он, пошатываясь, направляется туда. Тор стоит спиной к двери. Он не оборачивается, даже не говорит ничего. Он почти никогда ничего не говорит. Ни о чём не спрашивает. Локи тихо заходит и садится за стол. Опускает голову и, сложив руки на коленях, стыдливо теребит пальцы. Он знает, что виноват. Знает, сколько хлопот доставляет этим всем. И лучше бы Тор не забирал его из того бара вчера. Или позавчера… Или вообще сегодня? Не важно. Лучше бы просто ниоткуда не забирал. Было бы меньше проблем им обоим. От пряного аромата свежесваренного кофе и сыра больно сосет под ложечкой. Локи пытается вспомнить, когда нормально ел в последний раз. Но он мало что помнит после пьянки. Чертовски мало. Просыпается каждый раз с калейдоскопом невнятных обрывков в голове, с новыми синяками и ссадинами. Это сводит с ума. Тор снова звякает чем-то у плиты, после разворачивается и ставит тарелку на стол. — Ешь, — говорит, даже не глядя в лицо. Свежий омлет, только с огня, густо дымиться и поблескивает румяной корочкой. Локи поднимает голову, смотрит сначала на тарелку, потом на брата, потом еще раз на тарелку и снова опускает взгляд. — Я не хочу, — отказывается, хотя от голода голова едва ли не волчком вертится. Тор снова разворачивается и ставит рядом чашку крепкого кофе. — Ешь, — повторяет терпеливо. Локи вздыхает. Поднимает одну руку и берет вилку. Крепко сжимает в кулаке и делает попытку отрезать омлет. Металлические зубчики жалобно звенят о фарфор, отрезать не получается. Он пробует еще раз, но и вовсе не попадает. Дотрагивается до чашки, обжигает обостренно чувствительные пальцы о горячие стенки и резко отдергивает руку. Проклятый тремор. Становится стыдно и ужасно неловко. От волнения руки дрожат еще сильнее и начинает двоиться в глазах. Видя его беспомощность, Тор не смеется и не раздражается. Он мягко отнимает у брата вилку и садится напротив. Накалывает кусок и протягивает ему. Локи смотрит на него виноватыми глазами, нехотя открывает рот и потом нарочно долго жует, уткнувшись в пол. Тор накалывает снова, молча протягивает и ждет, пока Локи не возьмет. На третий раз тот сдается, досадливо отворачивается и бормочет себе под нос: — Слушай, я правда не голоден. Тор молча кладет вилку обратно и встает. Он уже давно не злится на Локи за его выходки, и, хоть и не верит ему, но заставлять силой не намерен. Вместо этого подходит к раковине, открывает кран и ставит на стол полный стакан воды. — Тогда хотя бы выпей, — говорит совершенно спокойно, даже, скорее, безразлично. — Зачем? Локи смотрит на него жадно и уязвимо. Вопрос явно не о том, зачем пить. Зачем он это делает? Почему не бросит всё, не прогонит, не плюнет в лицо, хоть это и было бы справедливо? Тор отвечает непроницаемым взглядом, молчит несколько долгих секунд и холодно произносит: — Тебя сушит. Локи опускает голову. Внутри в тугой узел сворачивается досада. Он послушно берет стакан и пьет. «Какое же ты, всё-таки, ничтожество» — звучит где-то внутри него. Он еле сдерживается, чтобы не затрясти головой. Хочется со всей силы заткнуть уши пальцами, только вряд ли это поможет. Это ничто иное, как голос совести. Ожесточившейся, почти пропитой, из последних сил стучащей и от того жестоко громкой совести. У тебя ведь есть абсолютно всё, чтобы встать, а ты продолжаешь падать. Потому что ты слабак! Пальцы сильнее сжимаются на стенках стакана. Среди таких, как твой брат, таким, как ты, нет места. Ты мусор, неблагодарным мальчишка, лишний груз. Ты его не заслуживаешь. Локи резко вскакивает на ноги и чуть не падает, но Тор успевает поймать его. И он чувствует себя инвалидом, должником, сломанной куклой, кем угодно, но только не человеком. Он зло отбивается от чужих рук, с размаху ударяясь ладонями в стену. Он громко хлопает дверью, выходя из квартиры через несколько минут. Тор его не задерживает. Он устал от вечных скандалов и криков. А Локи и так еле на ногах держится, чтобы с ним спорить. Пусть ходит, куда хочет, водится, с кем угодно, пусть влезет в пьяную драку, да пусть хоть сдохнет от передоза в каком-то вонючем переулке. Тору всё равно! Он ненавидит Локи за эту слабость. Потому что он то сам не такой, он свыкся с горем и продолжает жить дальше, жить нормально. И вообще… В груди странно покалывает что-то тупое и тяжелое, когда аргументы вдруг заканчиваются. Он чаще дышит, меряет глазами пространство, а потом разворачивается и со всей силы бьет кулаком по столу. Посуда испуганно звякает. Он садится на стул и обхватывает голову руками. Его брат умирает. Умирает, черт возьми! И пусть хоть завалится домой с окровавленным ножом в руках, Тор всё равно будет его любить и даже возьмет всю его вину на себя. Это как проклятие, которое невозможно снять. Как порок. Как обещание, данное ра смертном одре. Ведь какая разница, сколько недостатков у человека, если он дорог? Ни-ка-кой.

***

Локи возвращается домой сам где-то около полуночи. Тор открывает дверь после длинного — не настойчивость, а из последних сил — звонка и успевает подхватить тело брата над самым полом. Его ноги волочатся, как две безжизненные веревки, зрачки расширены, в глазах неумолимый ужас. Его трясет сильнее, чем вчера. Он громко всхлипывает, хватая ртом воздух, отчаянно цепляется онемевшими пальцами за всё подряд и, как кажется Тору, вот-вот потеряет сознание или задохнется. Он несет Локи в комнату, не раздевая кладет в постель. Вынимает сведенную судорогой руку из рукава куртки и разворачивает веной кверху. Его предплечья напоминают брюха двух мертвых змеек, искусанных острыми зубами мангуста — все в мелких дырочках и царапинах, с витиеватым узором синих вен и чернильными пятнами гематом. Кажется, будто эти руки прокляты, будто, как в страшных сказках, вот-вот покроются чешуей и отпадут совсем. На коже, в ряду других таких же, тусклых и крохотных, видно свежий след. Кожа вокруг прокола опухла и покраснела. Нет ни малейшей гарантии, что игла была стерильной, но Тор готов молиться, чтобы она была. Меньше всего им сейчас нужен СПИД. Очередная доза тяжелого наркотика уже не в первый раз приводит Локи в столь плачевное состояние. К счастью, он принимает не часто, но каждый такой раз выбивает его из колеи очень и очень надолго. Не просто мелкая трещина в брусчатке — падение с высокого склона, на который приходится потом подниматься днями, если не неделями. Тор никогда не забудет, как в начале месяца, следующего после похорон, впервые от отчаяния приняв опиум, брат рвался из его рук и в слезах звал мать. Никогда не забудет, как в следующий раз Локи показалось, будто он истекает кровью, и как он тихо плакал, повторяя, что не хочет умирать. Не забудет еще десятка таких раз, когда галлюцинации причиняли невыносимую боль им обоим. Локи со стоном дергается, как от удара током. Тор ловит его за ту же руку, не давая упасть с кровати, притягивает к себе и прижимает его голову к подушке, поглаживая по волосам. Локи скручивается пополам от накатившей после кайфа дурноты, поджимает колени к груди и обхватывает тощий живот руками. В беззвучной истерике бормочет что-то неразборчивое. Тор только сочувственно сжимает его плечо и накрывает одеялом. Его брат наркоман. Его брат алкоголик. Его брат страшно болен. Его брат медленно умирает.

***

Утром Локи снова рвет. Он снова трясется и стонет. Тор держит его поперек груди, не давая упасть, потом возвращает в постель и уже хочет снова укрыть, но Локи вдруг выворачивается и со всхлипом утыкается ему в колени. Ладонь судорожно сжимает его рубашку, а в следующее мгновение тишина взрывается бессильными рыданиями. Пытаясь найти объяснение, Тор растерянно оглядывается по сторонам, но видит вокруг себя лишь темную комнату, какой она и бывает обычно. Ничего такого, что могло бы так внезапно расстроить Локи. Тогда, всё еще колеблясь, Тор касается кончиками пальцев подрагивающей спины, будто хочет убедиться, что это по-настоящему. — Я не хочу так… — отзывается Локи навзрыд, глухо сквозь ткань и почти неразборчиво. — Я так умру. Я не могу так умереть. Прости меня… Мне страшно… Прости… Жалобы и извинения сливаются в одну истерическую мантру. Его всего начинает трясти, он заикается и жмётся так, будто боится, что его оттолкнут. И Тор, наконец, понимает, в чём дело. Он прижимает брата за плечи и кладет мягкую ладонь на его затылок. — Знаю. Локи вздрагивает от его прикосновений, точно наказанный, избитый пёс, и всё плачет, плачет, плачет… Через несколько минут плач становится тише, но куда более отчаянным и безысходным. Он почти воет, почти скулит, как раненный волк над своей перебитой стаей. Заунывно и жалобно. Как будто истекает кровью. — Прости меня… Пожалуйста, прости, — между словами появляются неконтролируемые детские всхлипы. — Помоги мне… Я не смогу сам, помоги… Он цепляется за ткань сильнее, почти царапает пальцами и вжимает голову в плечи, будто в попытке отвернуться от руки в волосах. — Пожалуйста, — тянет сквозь слезы, уже почти не осознавая, — пожалуйста, пожалуйста… Повторяет и повторяет одно и тоже, лишь бы его только услышали. А потом вдруг замолкает. Дышит тяжело, и Тор быстро тормошит его по спине, потом решительно сажает на кровати и впервые за долгое время заглядывает в замершие глаза. — Локи, — зовёт тихо, вкрадчиво. — Тебя тошнит? Принести что-нибудь? Локи молчит, прислушиваясь к себе, потом медленно качает головой. Тор берёт его за оба плеча, не давая потерять равновесие. — Хочешь воды? — спрашивает. Впервые за долгое время он спрашивает, вместо того, чтобы силой сунуть стакан в непослушные ладони. Локи вздыхает и снова качает головой. Его до сих пор мелко трясет, и движения, кажется, даются с трудом. Тор медлит еще какое-то мгновение, потом притягивает его к себе и осторожно обнимает. Локи вертит головой, пытаясь устроить её на чужом плече так, чтобы тяжесть ушла куда-то от висков к затылку. Делает глубокий вдох и, наконец, закрывает уставшие глаза. Мне от тебя ничего не нужно. Я сам справлюсь. Тор гладит его по спине, останавливает ладонь над левой лопаткой и молча слушает биение его сердца. Слабого, в полушаге от смерти. Не справишься. Его брат всё еще наркоман. Его брат всё еще алкоголик. Его брат всё еще сильно болен. Но теперь он выживет.