Вечно-красные клавиши

      Лихт предпочитает делать вид, что вовсе не боится. Что его кадык не дёргается нервно, в целом, как и он сам, когда сервамп, со своими чёртовыми красными глазками, которые хоть и немного, но пугают, делает первый шаг в его сторону. А затем ещё и ещё один. Тодороки мог бы как всегда отругать несносного демона за то, что тот своевольничает. Да вот только, язык ему завязал страх. Такой ангел, как он, не мог позволить признаться в этом, даже себе самому… Но подросток всё равно осознавал, что голос мог его подвести в этот момент. Потому что свежи ещё в голове слова других вампиров о том, что Жадность делал со своими предыдущими Евами. Особенно, голос мог пропасть, когда отступать было уже некуда и он упёрся спиной в рояль.       Концертный зал пустовал. Окликнуть или отвлечь Хайда на что-либо, никто из посторонних не смог бы, ведь двери, скорее всего закрыты. Размышляя об этом, Лихт лишь раздражённо рыкнул, когда заметил, как Лоулесс положил руки на инструмент, тем самым, заключая пианиста в своеобразную ловушку. На губах вампира играла усмешка, ведь сейчас это не было похоже на их обычные взаимодействия между ними. Тодороки не пытался прибить свою жалкую крысу, а она в ответ не скалила зубы, с которых яд чуть ли не стекал ручьями. Странное ощущение. Хочется и убежать и одновременно стоять здесь, хоть веков сто. Да, кожа вампира на ощупь холодная, ни капли тепла ты в этом существе не найдёшь, как не старайся. Но тогда по какой причине, Лихт ещё не стремился отстранится? Быть может, движения сковал свойственный смертным страх (но он же не настолько сильно боится, просто опасается!), может ощущение того, что ничего плохого с ним не сделают, а может… и ещё нечто такое, чего подросток пока понять не до конца способен. — Помнится, — подал, несколько запоздало, голос Лоулесс. По какой причине говорить он не начал сразу же, Тодороки не понимает. И не особо хочет понимать, ведь тогда придётся пытаться искать смысл запрятанного в глубине красных глаз в страхе, который исходил уже со стороны Хайда. Если он и боялся, то чего? Того, что Лихт вырвется, не став слушать или есть ещё причины? И опять это является тем, самым чего пианист, даже при сильном желании, понять не может. — Ты упоминал, что терпеть не можешь красный цвет.       Собрать всю волю в кулак сейчас кажется непозволительно сложным для человека. Хочется кинуть на того, кто вызывает в нём столько раздражённости, леденящий душу взгляд голубых глаз, но выходит как-то неуверенно. Тодороки словно малое дитя, пытается спорить со взрослым. Его вроде и слушают, но в любом случае остаются при своём мнении и принимают как за очередное проходное развлечение. И это не нравится Лихту даже больше, чем-то, что его прижали к собственному инструменту. — Да. Этот цвет бесит меня тем, насколько он яркий. Даже на чёрной поверхности, его можно заметить, не говоря уже о белой, — с равнодушием, которое немало ему стоило, говорит подросток, — Впрочем, более раздражающим для меня остаётся то, что это цвет твоих глаз, — после сказанных слов, последовала ухмылка, коия была направлена на то, чтобы передразнить сервампа. Тот постоянно так «улыбался», не ясно, то ли жути пытаясь нагнать, то ли разучился улыбаться искренне. Впрочем, последнее более вероятно. За столько-то прожитых лет, да ещё и сохранить улыбку? Благо, чувствовать ещё способен, это уже немало.       А Хайд, даже и таким словам нарадоваться не может. Ведь Тодороки был упомянут только он. Он один. Не было добавлено такое убивающее: «Как и у прочей нечисти, в принципе». Учитывая привычную холодность пианиста, точно также, как и с чувствами вампира, это уже немало. Наверное. — Тебе кажется, что этот красный оскверняет? — вопрос слетает с губ словно сам по себе, как будто бы Лоулесса это ни коим образом не интересует. И вовсе не он его только что задал. Не он только что ввёл в ступор самого Лихта Джекилланда Тодороки, заставляя своими словами опереться на рояль уже из-за лёгкой слабости в ногах. И всё что он может ответить, это тихое: «Возможно». Неожиданно, стало трудно говорить. — Что ж, тогда, позволишь осквернить тебя больше дозволенного? — хмыкает Хайд, сверкая лёгким весельем в глазах. И не успевает подросток толком разобрать смысл сказанных слов, как кое-кто очень наглый, уже утыкается холодным носом ему в шею.       По-идиотски конечно, но всё, о чём сейчас может думать Тодороки, так это то, что вашу ж пресвятую деву Марию, у Хайда что, действительно есть дыхание? Причём далеко не холодное. Лёгкий контраст температур заставляет кожу покрыться мурашками и невольно вцепиться пальцами в инструмент. Они совсем недалеко от клавиш. А Лоулесс, стараясь не обращать внимание на собственное волнение, только и может что, пока что, безнаказанно пользоваться моментом.       Лихт никогда не позволял сервампа кусать свою шею. Ему сам по себе этот процесс не нравился. И тут уже не ясно, из-за нелюбви к красному, к самому Хайду (пианист старается убедить себя в этом всеми возможными способами) или просто из-за боли, что уже звучит как полнейший бред, ведь в отличии от обычных людей, он, будучи Евой, имеет некоторое физическое преимущество.       Теперь нервно сглатывают они оба. И по одной и той же причине. Лоулесс как можно более аккуратно прошёлся языком по мягкой коже, случайно задев её ещё и клыками. А подросток уже устаёт испытывать недоумение от того, что чувствует и почему до сих пор не врезал наглому сервампу, хотя его ничего не останавливало от такого поступка ещё с самого начала. Но нет же, он поддался и до сих пор продолжает это делать.       Пианист не может вспомнить и раза, когда бы вампир кусал его так… так… Мысли в голове запутались, отчего и сравнение найти становилось труднее. Но возможно, его укусили так, как будто бы и боли причинять не хотели. И точно также не хотели, чтобы чужая кровь нечаянно попала на клавиши. Если на чёрных этого заметно будет не так сильно, то вот на белых… Как только Лихт заметит это, есть вероятность, что Лоулессу предстоит бежать и прятаться где-нибудь как можно дольше.       Но пока что, Хайду не грозит мучительная казнь. Да и в голове у него мелькает только желание прильнуть к этому мальчишке со скверным характером. Ведь как ещё в полной мере ощутить чужую дрожь?       Отстранившись от шеи и не давая Тодороки времени прийти в себя, вампир взял чужую руку в свою. И смотря прямо в глаза, совершенно бесстыдно, явно не собираясь после мучиться угрызениями совести, прикусывает один из пальцев. Лёгкая боль немного отрезвляет Лихта, но резких движений подросток всё равно избегает. Сейчас он способен лишь судорожно пытаться успокоится, желать перестать ощущать стук сердца где-то в висках и отвести взгляд от этого зрелище. — Зря ты его не любишь, тебе идёт красный, — с небольшим ехидством произносит Лоулесс, который уже успел приложить и свою, и чужую ладонь на бледную щёку пианиста. Теперь и так был испачкана красным.       От того, чтобы ответить чем-нибудь ядовитым и колким, Лихта отвлекает чей-то визг. Они оба резко поворачивают голову туда, откуда он исходил. Рядом с входом в концертный зал, стояла девушка с блокнотом и диктофоном в руке, а также с фотоаппаратом на шее. Она вся побледнела и с ужасом уставилась на шею Тодороки, а после на губы ухмыляющегося Хайда, коии были в крови. Сопоставить всё было не так уж и сложно. Поэтому, бедная журналистка, без замедлений упала в обморок.       А вампир, утыкаясь лбом в плечо подростка, уже во всю смеялся, пытаясь говорить: — Л-лихт-чан, ты же п-понимае… — он буквально давился смехом, — Какие стат-тейки могут появится о тебе и твоих предпочтениях? — наконец оторвав голову от чужого плеча, всё ещё довольно улыбаясь, спросил Хайд, впрочем, не дожидаясь ответа, — Нет, ты только представь, первая страница и большими буквами написано: «Всемирно известный пианист, оказывается, мазохист и любит укусы до крови!» — Услышав это, Тодороки краснеет и поджимает губы — Но между нами двумя, мы же оба знаем, что ты садист, — и тут сервампу приходится пригнуться, ведь в лицо ему чуть не прилетел удар ногой. Извините, новые очки он покупать пока не готов! — Этим поступком ты только подтвержда- — договорить Лоулессу не дал пианист, вновь попытавшись врезать тому прямо по лицу. — Завались! — как бы сердито это не звучало, но покрасневшие скулы только выдавали смущение. А Хайд, продолжая потешаться, уворачивался от ударов.       И никто из них не заметил, что пришедшая в себя девушка, увидя это, вновь очутилась на полу.