нам уже не повернуть обратно.

Бакуго Кацуки нельзя назвать идеальным и добрым человеком, но его радости были вполне обычными. Играть в приставку с Каминари и Киришимой — весело. Издеваться над двумордым — весело. Смотреть на висящую в петле Урараку — нихуя не весело. Кацуки пытается осознать это, бросает тупой взгляд. Не выходит, мозг отказывается воспринимать действительность и складывать её в картинку, она размазывается и не хочет быть понятой. Единственное желание в голове — выйти, ебнуться головой об стенку, зайти обратно и увидеть живую круглолицую. Бакуго действительно выходит, стоит минут пять. Жалеет, что не курит и сигарет не достать, ударяется головой о стену и протяжно стонет. Заходит в комнату. Не поменялось нихуя. Кацуки медленно развернулся и пошёл к друзьям, думая, как бы это сказать так, чтобы они не получили инфаркт на месте, потому что многим из них Урарака была близка. Надо подобрать какие-то фразы. «Привет, ребят, а тут у нас Очако повесилась», вот смеху-то будет. Мысли не приходят. По крайне мере адекватные.       — Бакуго? Где Урарака? Он молчит и проклинает тот момент, когда всё-таки пошёл за Очако, а не послал их к чёрту. Потому что как говорить такую новость он вообще не представляет и не желает, блять, он им не реаниматолог, у него ни нервов, ни выдержки, ни спокойствия.       — Бакуго? Что-то случилось? На него смотрят с недоумением, в котором искрами проявляется волнение. Он замечает взгляд Киришимы, он как будто встал в стойку, готовый в любой момент подорваться. Лицо Бакуго внушает почти животный страх. Кацуки сглатывает. В горле стоит ком, а ещё осознание того, что надо бы сказать, надо блять. Но он не может. Он открыл уже рот, но не смог сказать.       — Бакуго? Киришима готов бежать сейчас хоть на край света, остальные заметно напрягаются, потому что никто не понимает, что сейчас вообще происходит, почему он так долго молчит (говориговориговори). Он закрывает глаза, открывает рот и выпаливает:       — Да. Все замирают. Бакуго сказал, что что-то не так. Бакуго не орал. Бакуго был спокоен настолько, что даже Тодороки оторвался от газеты, чтобы посмотреть на это зрелище, потому что оно слишком редкое даже для Красной книги, вымирающий вид, взгляд на который внушает лишь ужас. Момо побежала в комнату Урараки. На её крик ужаса сбежался весь коллектив. *** На самом деле, что-то такое они ждали, ждали и боялись этого чуть ли не больше, чем своей смерти. Мир сильно изменился после того, как солнце погасло семь лет назад. Это был чёртов апокалипсис. Земля превратилась в самый настоящий ад, пусть и температура наоборот была ниже нуля. Многие погибли, а выжившие расположились в районах геотермальных источников, немногие богатые страны — на дне океанов, там, где под толстым слоем льда температура воды в теории должна была остаться плюсовой. Они строили мощные бункеры, в которых поселились те, кому повезло быть избранными. Герои попали в их число, но, как однажды сказал Деку, лучше бы он сдох от холода, чем жил так, как сейчас. Таких бункеров было много, но спасся чертовски малый процент населения. Энергия не бесконечна, некоторых выгоняли буквально. А герои делали самую сложную работу и опасную работу — искали в холодах некоторые, как оказалось, необходимые предметы, места, пригодные для чего-нибудь, какие-либо ресурсы. Почему герои? Из-за хорошего развития причуд, физической силы они были самыми подходящими. Сначала было не так страшно, но спустя семь лет, когда земля замёрзла до максимально низкой температуры, а продовольствия больше не становилось, после миссий выживали лишь сильнейшие. Беспорядки, создание бункеров, хаос и массовый геноцид друг друга группами длились четыре адских года. Сейчас они получили вариант даже близко не самый лучший, но и не худший тоже. *** Героям их отряда неплохо повезло. У них был Шото, который помогал регулировать температуру, поднимая её выше того уровня, который сочли нормальным для жизнедеятельности (и даже Кацуки признавал, что не такое уж он и бесполезное существо). У них не было строгого распорядка дня в маленьком штабе. Далеко не весь класс был вместе. Выжили лишь восемь человек. Точнее семь. И от этой мысли пробирает до самых костей. Сколько они сами выдержат, если даже Очако сдалась? Весьма недолго. Через неделю должна состояться миссия длиною аж в месяц. Она будет последней, и будет она не просто бесполезным хождением по темноте и снегу, а за каким-то особым источником энергии. Кацуки в душе не ебал, что это, этим у них занимались Иида и Изуку, иногда Момо. Всем было пиздец страшно, потому что будет чудом, если выживет хотя бы половина состава. И чёрт, чудо — это всё, что у них осталось. *** Подготовления идут полным ходом, а Кацуки думает, что двумордый чёртова красивая сука, онбывдул. Блять. Б л я т ь. Всё, баста, приехали. Бакуго влюбился в Тодороки Шото. Лучше бы в Деку, серьёзно. Да двумордому даже признаваться толку нет — у того туго с намёками, эмоциями (и мозгами в общем). На самом деле Кацуки просто безумно боится сказать, получить взаимность и сдохнуть потом. А ещё больше боится, что сдохнет Тодороки. Надежда и друзья — всё, что у них есть. Терять её сразу после того, как обрёл — самое худшее, что вообще можно представить. *** В день смерти Урараки за завтраком никто не говорит ни слова — слов просто нет. Девочки вообще забрали еду в комнаты и ушли, Деку сидел и ел с пустыми, стеклянными глазами, также выглядел и Иида. Казалось, они сейчас могут съесть тарелку и не заметить, что что-то не так и почему весь рот в крови. Кацуки молчит и пытается сделать вид, будто ему плевать, он спокойно это пережил и наслаждается едой. Вкуса он не чувствует, перед глазами всё ещё маячит висящий на люстре труп, перемежаясь картинкой улыбающейся девушки с прядями у лица. Доев, он выходит из столовой (раньше всех) и идёт к себе в комнату, потому что смотреть на лица одноклассников нереально больно и страшно. Кацуки переступает порог двери на автомате, наёбывается на брошенном им самим неизвестно чем и больно ударяется об пол лицом. Вставать лень и не хочется, поэтому Бакуго остаётся лежать, страдать и думать о том, что друзей у него нет, любовь всей жизни его ненавидит и вообще я маленькая девочка, мне пятнадцать лет, я никому не нужна, жизньтлен, отъебитесь от меня, пойду вены вскрою. Аж самому смешно. Сзади слышны шаги. Человек, который пришёл, явно замешкался при виде такой сцены. Но секунды через три Кацуки потыкали чем-то холодным, и он издал нечленораздельный злобно-уставший стон, смахивающий на грозный рык.       — О, живой. Бакуго застонал. Лучше и не придумаешь, его достаёт аж сам Тодороки Шото, сын бывшего героя номер два (и тот, на кого он дрочит одинокими ночами).       — Отъебись по-хорошему, двумордый, у меня депрессия.       — Тогда у меня умственная отсталость, потому что тебе не пятнадцать лет, ты не девчонка и вроде не тупой.       — О, признал, что умственно отсталый. Знаешь, говорят первый шаг в лечении болезни — признать, что у тебя есть болезнь. Раздражитель молчит и тыкает больнее и холоднее, и Кацуки взрывает ледышку, продолжая лежать и не двигаться. Нахуй эту жизнь, он заебался, кому тут написать заявление об увольнении. Ах да, увольнение тут доступно только в стиле Урараки — увольнение с работы и жизни в целом. Класс. Шото вроде как оставляет его наедине с печалью и садится в кресло. Слышен шелест страниц. Интересно, это одна из немногих книг или опять какие-то бумажки с кучей сухого текста? Нет, не интересно. Срал он на эти бумажки.       — Может, тебе стоит хотя бы обработать нос? Он у тебя точно сломан, — как бы между прочим интересуется Тодороки, но Кацуки уверен процентов на двести, что эта ледышка над ним издевается.       — Без твоей помощи обойдусь, двумордый.       — Насколько я помню, ты успешно спал на курсах об оказании медицинской помощи.       — Сам же говорил, что у меня всё заживает как на собаке, вот и отъебись, пока я тебе голову не откусил. Шото вздыхает. *** Осталось всего два дня до похода. Два последних дня, когда всё точно будет хорошо, когда можно не особо переживать за свою жизнь, издеваться над двумордым (интересно, а то, что издёвки стали пошлее, можно считать за подкаты?) и болтать с Киришимой. Но Бакуго не весело, Бакуго пытается понять, какого хера, собственно, он хочет выебать двумордого и что с этим делать. В голову приходит только один вариант — таки выебать двумордого. Этот вариант сам по себе оксюморон, потому что «выебать» и «двумордый» в голове Кацуки рядом могут стоять только из-за ошибки автокоррекции. Он бы сейчас с удовольствием накатил, хотя в жизни не пил и понятия не имел, помогает или нет. Но вечером все мысли о Тодороки идут нахуй, когда в убежище вваливаются бледные, как смерть (хаха, Кацуки даже не мог предположить, насколько чёрная и удачная это шутка) и вносят тело. Бакуго невольно вспоминает, что Иида так и не вернулся с утреннего обхода аппаратов. Он спрашивает:       — Это что? Ему отвечают:       — Иида. Мёртвый. Кацуки думает, что это не смешно. Это блять ни капельки ни смешно, Урарака, какого хуя ты забрала с собой и его? Блять, нахуй, никаких сравнений со смертью.       — Точно?       — Да. У Киришимы лицо ещё более стрёмное, чем обычно, а Мидория выглядит так, что хочется поставить ему охранника, чтобы не прирезал себя случаем — цвет кожи почти сравнялся с Иидой. А глаза пустые. Он вспоминает, что Иида и Очако были его самыми близкими друзьями в этой халупе. А ещё то, что Тенья любил Урараку. Как оказалось, это и было причиной его смерти. Он забыл от травмы и подавленности о паре штучек в его костюме. Ветер его снёс и ударил об камни. В обычное время костюм бы выдержал. Но из-за недоработки потерял герметичность. Дальше и не скажешь, почему тот не успел добежать, но Асуи говорит, что он просто не захотел жить. Это до боли похоже на правду. *** Они идут по снегу и это оказывается даже не так тяжело, как могло бы быть, потому что погода абсолютно безветренная. Звёздное небо даже красиво, думает Бакуго. Только холодное. Как Урарака и Иида. Они идут очень долго, около суток почти без перерыва, лишь на привал в двадцать минут чтобы поесть. Это нормально — отдыхать в голой заледенелой пустоши ну такое себе развлечение, а когда они дойдут до вспомогательной станции, то там будет тепло, воздух и долгая передышка. Наконец они доходят до привала, но замирают, с ужасом смотря на разрушенное здание. Станции с кислородными баллонами нет, станции с подзарядкой нет. Это ёбаный пиздец, потому что их ресурсов не хватит ни на обратный путь, ни на то, чтобы дойти до следующей станции. Момо судорожно пытается связаться с главным штабом. Она матерится. Девчонка из грёбаной семьи, сбежавшей из времён аристократов и по нелепой случайности поселившейся здесь, матерится как последний сапожник того же времени. Это значит, что произошло то, что даже Кацуки матом не опишет (Каминари говорит, что если Бакуго не знает, как что-то описать матом, то можете смело вешаться. Хаха, плохая шутка). Он не ошибся. Слов у него нет. Нет, нет, блятьблятьблять, пусть это окажется лишь сном. Не надо просыпаться в нормальном мире, можно в их штабе, только бы не это. Но нет. Это не сны. Это чёртова реальность. Связи нет. Они оборваны от внешнего мира, неизвестно почему, но это однозначно, потому что у Момо главная рация, самая совершенная, и Каминари с Деку разбирали её, просматривали около часа, но заключили, что она работает. Они одни в голой пустоши без кислорода и энергии. Это полный пиздец. *** Они ночуют в одной из немногих уцелевших комнат, в которой даже есть воздух, пригодный для дыхания. Двумордый согревает этот воздух, но совсем немного, кислород всё-таки не бесконечный, а огонь хорошо его расходует, и они думают, что делать дальше. Кацуки блять очень хочется сказать двумордому, что он его любит. Потому что другого шанса может просто не быть. Бакуго даже жалеет, что не сказал этого раньше. И не знает, зачем признаваться ему сейчас. Но все его попытки прерывают входящие в комнату (где они были, зачем вообще выходили) Каминари, Момо и Киришима.       — Бакуго, ты не спишь? — Момо странно растерялась. Очень странно.       — Не могу уснуть. Каминари в это время разбудил двумордого и Деку, и Бакуго вообще потерял нить логики. Однако предчувствие и их бледные, но решительные лица тех, кто идёт в смертельный бой, очень сильно настораживали и сильно пугали.       — Эй. Вы же что-то задумали так? Деку, ещё сонный, с удивлением смотрит на Бакуго, переводит свой взгляд на троицу. Он пока ещё не сообразил, что воздух был пропитан напряжением и решительностью. Кацуки знает этих ребят, странно было бы не знать после семи лет общения.       — Вы только нас сейчас не бейте, — говорит Каминари.       — Мы подумали, что… — говорит Киришима.       —…что можем отдать вам наш кислород, — заканчивает Момо. Кацуки буквально слышит, как его жизнь раскалывается, словно зеркало, в которое он давным-давно заехал кулаком. Осколки сыпались на кафельный пол, бились, стукались, некоторые царапали руки, слава богу в лицо тогда не попало. Сейчас попало в грудную клетку и пронзило её насквозь.       — А вы не можете пойти нахуй? — говорит Кацуки, опомнившись первым.       — Мы уже там, чувак, — такого голоса у Каминари, у этого чёртового весёлого Пикачу без мозгов, такой отчаянный. Бакуго хочет въебать ему, чтобы говорил нормально, но почему-то не может двигаться. — Сам подумай, мы же все не выберемся, правда?       — Это не…       — Это грёбаный выход, чувак! Тут есть кислорода на несколько часов, а вы… вы хотя бы дойдёте. Мы в любом случае сдохнем тут, но мы можем сделать так, чтобы слегли тут не все, не все, понимаешь? Да, это звучит жутко, но у тебя есть варианты? Может, ты умеешь запихивать кислород в баллоны?! Нихуя! Никто этого не умеет, нет больше грёбаных выходов, нет? Думаешь, я хочу сдохнуть? Да ни капельки, я тоже хочу жить, но мы умрём всё равно, а так… — Каминари не выдерживает, у него настоящая истерика, но никто не двигается с места, потому что это звучит ужасно, это плохо, так не должно быть, это неправильно, Денки не должен плакать, не должен.       — Каминари… — выдыхает Деку, медленно подходит, неуверенно кладя руку на плечо       — Только не начинай, иначе я не выдержу, чувак.       — Не пожалеешь? — спрашивает Тодороки тихо-тихо и прокуренно (хотя он не курил ни разу в жизни), и этим вопросом задаются все шестеро.       — Нет, — отвечает Каминари, и так отвечают все шестеро. Стоит гробовая (хаха) тишина, и Бакуго не готов, он просто не готов расстаться с теми, с кем провёл самые жуткие годы своей жизни. Причём не просто оставить их умирать, а дать своё согласие на это, жить в обмен на смерть своих товарищей. И блять, он натурально понял, что у него было, только когда потерял это.       — Бля, да вы тут все с ума сошли.       — Ты это сделал первым, чувак, — смеётся Денки, и Кацуки не знает, как будет жить без этих тупых, но таких родных (и смешных, боже) шуток, разряжающих остановку в нужный момент.       — Мы не передумаем, — тихо говорит Момо.       — Знаем, — говорит Тодороки.       — Живите, ребята. — говорит Кацуки. Прощаться больно и тяжело, поэтому Бакуго делает это быстро. Киришима и Каминари были его друзьями, но имеет ли он право сомневаться в их решениях? Он не знает. Денки оказался сильнее, чем он думал. Жаль у него духу не хватит это сказать.       — Эй, Бакуго. Он оборачивается на голос Киришимы.       — Живи.       — Обязательно. Он очень надеется, что сможет выполнить это обещание. *** Они снова идут молча. Кацуки это раздражает, потому что тишина давит, угнетает, злит. Ему до чёртиков хочется взорвать этот раздражающе неудобный и громоздкий костюм, сделанный хоть и по его меркам, но как-то криво — в плечах вроде по размеру, а в талии болтается. Но без него долго не протянешь, даже не скажешь точно, от чего скончаешься быстрее — от недостатка кислорода или от обморожения. Он в конце концов не Тодороки, который может согреться в случае чего. Хотя двумордый не раз говорил, что постоянно огонь использовать нельзя, тот мог себя согреть. Мысли о Тодороки занимают слишком много времени. Тут и без него много проблем — хоть и на ресурсе говорили что-то про то, что там есть стоянка с кислородом, едой и всем остальным необходимым, чёрт его знает, будет ли она в порядке после того, что они видели. Но умирать упорно не хочется. А ещё он обещал Киришиме выжить. Сдохнуть после такого будет не мужественно, хоть и пошёл бы он нахуй с такими фразочками. Деку передаёт по рации о том, что нужно делать привал. Кацуки шлёт его нахуй, потому что кислород не бесконечен. Двумордый вздыхает.       — Привал сделать всё равно придётся, Бакуго. Хотя бы недолгий, спать можем по очереди.       — Прямо на земле?       — Да. Он молчит, Тодороки воспринимает это как согласие, и они заходят в уже знакомую пещеру.       — Я буду дежурить первым, — говорит двумордый. Деку засыпает почти сразу, а к Бакуго сон не идёт. Мышцы ноют от усталости, будет вообще чудо, если они смогут идти дальше, но вариантов немного. В голове проскальзывает мысль, что Момо умела делать какие-то штуки, непонятные никому, кроме неё самой, после которых становилось не так больно. То ли мази, то ли лекарства. Хотя нет, это было что-то вроде иглоукалывания. Кацуки злобно потряс головой. Нет больше Момо. И Каминари, умевшего разрядить атмосферу, тоже нет. И Киришимы, который поддерживал всех своими криками о том, что помирать — немужественно, тоже. Есть только Кацуки, Деку и двумордый, в которого у Бакуго влюбленность старшеклассницы и ненависть с первого взгляда. Класс. Бакуго встаёт, тихо настолько, насколько это вообще возможно, подходит к двумор… Шото и пытается собраться с мыслями. Окей, скажет он сейчас, что эй, Тодороки, у меня краш на тебя. А дальше что? Не любовь-морковь же, право слово, у них тут апокалипсис, риск умереть в любую минуту от неудачно заехавшего камня в костюм. Но чёрт с ним, Кацуки уже давно как не пятнадцать, а глупой девчонкой он никогда не был. Шото вообще может сказать, что любил его все эти годы, и они уйдут в закат. Смешно. Кацуки подходит к нему. В голове начинается обратный отсчёт до неизвестно чего. Три. Вздыхает, привлекает внимание двумордого. Сейчас или никогда.       — Эй, Шото.       — Бакуго?.. Что ты…       — Ты мне нравишься. Два.       — Прости, но это… не взаимно. Один. В голове Кацуки раздаётся оглушительный взрыв, оставляющий после себя вакуум. Ноль.       — О, вот как. Пойду разбужу Деку. Его очередь дежурить. Он подходит к неподвижно лежащему телу, пытается его разбудить. Деку не отзывается. Бакуго на секунду паникует, но отбрасывает плохие мысли в сторону, потому что желания думать о плохом нет вообще. Просто тот устал, он всегда был хилым, да и прошли они сегодня больше обычного. Деку вообще довольно впечатлительный, всё с ним нормально, думает Кацуки, но на всякий случай проверяет места соединения баллонов с костюмом. Они рассоединены. Стеклянные глаза Деку зелёная копия глаз висевшей в петле Урараки. *** После недавних буквально десяти минут суицид не казался такой уж глупой хернёй для слабаков. Кацуки злобно помотал головой. В шею вступило. Не для этого отдали свой кислород Киришима, Каминари и Момо, не для этого они даже не попрощались с этим идиотом-суицидником, спешно уйдя. Сил вообще не оставалось, хотя он вроде не устал, но на душе так тяжко, так много произошло дерьма за последние дней десять, что глухое отчаяние уже вымотало, оставив после себя ноющий вакуум. До источника энергии ещё двое суток в пути, учитывая перерыв на сон и еду — трое суток и они на месте. Кислорода у них вдоволь, блять, и это вообще не радует. Он идёт с раздражающим его двумордым, на которого у Кацуки краш и который послал его нахуй с признаниями и взаимностью. Класс, лучше бы он сдох вместе с Деку. Идти ещё долго, а сил нет скорее моральных, чем физических, но Кацуки посылает свои страдашки глубоко в жопу, у него куча дел помимо них. Любовь переживёт. ***       — Блять, двумордый, да погоди ты.       — Устал?       — Не дождёшься, — Кацуки оскалился. Жаль Шото не увидит.       — Больно надо, — ответил последний с интонацией «пиздец ты заебал своим тупым упёрством». А Кацуки продолжает довольно скалится, обнажая свои неестественно длинные клыки. Но всё равно скалиться и вести себя как обычно безумно тяжело. Слишком много произошло за последние буквально две-три недели. Бакуго не хотел считать дни, заниматься этой сложной, нудной, неинтересной работой. Пусть этим занимается Тодороки, хуев аристократ и сын бывшего героя номер два. В конце концов, именно тот отшил его, вот пусть и отрабатывает. Кацуки внутренне злится на Шото, но выплеснуть гнев некуда, потому что вокруг на много километров две живые души — они. Да и злость беспричинная, глупая, и от этого ещё хуже, потому что одёргивать себя выматывает, злость выматывает. Бакуго не привык держать гнев в себе, выплёскивая его куда-нибудь — крича, избивая врагов, сражаясь с одноклассниками в поединках. И поэтому бессильная злоба накапливалась, выматывала и угнетала, а вкупе с отчаянием и болью от потери товарищей это был адский комок чувств, от которого хотелось лезть на стенку и орать. А ещё силы постепенно угасали. Чёрт его знает почему, но становилось тяжелее дышать и вообще организм охватывало какое-то утомление. Это плохо, времени и сил на усталость или болезнь у них нет. Хотя не было похоже, чтобы Кацуки болел. Чёрт, ладно. Остановятся — и проверит. Авось не умрёт, не сахарный. Спустя несколько адских часов они наконец устроили привал. Когда приходилось заходить на неисследованный участок, искать место для привала тоже отнимало время, иногда даже целый час, но в этот раз они нашли сравнительно быстро — тут раньше была какая-то деревня, ныне понятное дело заброшенная. Зашли в дом, и тут было спокойно, мертвецки тихо, Кацуки спокойно выдохнул. И закашлялся. Чёрт, да почему так сложно дышать? Интересно, у Тодороки те же проблемы?       — Эй, Бакуго, — услышав в ответ недовольное рычание, Шото напряжённо вздохнул. Наверно, этот разговор не переживут они оба. — Успокойся и выслушай меня, я знаю, что ты устал, хотя мы прошли за сегодня сильно меньше, чем неделю назад.       — Какого… — Кацуки такого действительно не ожидал. Откуда двумордый знает об этом?       — Потому что я знаю о том, что в ваших костюмах есть серьёзная, но умышленная неполадка. Он недостаточно хорошо защищает от радиации, которой полно в этом месте. Да, вам об этом не говорили, знаю. Но это и неудивительно — это был эксперимент. В моём костюме этой неполадки нет, потому что мой отец постарался. Однако радиация видимо начала своё пагубное воздействие…       — Чёртов папенькин сынок, — злобно усмехнулся Кацуки. Он знал, что это неприятная тема для Тодороки, но удержатся от комментария не мог. Да и не хотел, если честно. Грёбаная элитка, всё им достаётся самое лучшее. Всё-таки в любом мире всё решают деньги и связи.       — Я сам узнал об этом лишь перед этим походом, — тихо сказал Шото с опущенной головой. — Лучше бы я не знал этого, чёрт, чёрт, — он уткнулся лицом в ладони и нервно сжал ими лицо. Кацуки смеётся. Истерично и отчаянно, до слёз в глазах.       — Хоть кто-то от этого умер? И куда мы вообще тогда идём? — спрашивает он.       — Не успели. Разве что Иида, но не его смерть не похожа на смерть от радиации. Мы идём в исследовательский центр, где бы проверили ваши показания и то, насколько изменилось ваше состояние после месяца нахождения под беспрерывным облучением. Однако разрушенная база и отключенная радиация… не думаю, что они были запланированы.       — Охуенно, то есть всё это было ради эксперимента? И поэтому так внезапно поменяли костюмы на якобы более хорошие? — Бакуго был зол, адски зол, но при этом состояние организма было весьма плачевным, если судить по ощущениям. А ещё было до сих пор больно. Киришима, Каминари… все они умерли из-за эксперимента каких-то грёбаных учёных. И он придёт и на блюдечке принесёт им результаты? Блять. Шото чувствовал себя жутко, потому что чем он лучше их? Да ничем, все они были достойны жить одинаково, просто его отец был уважаемым человеком, элитой. А их родители нет.       — Бакуго…       — Заткнись, Шото, пожалуйста. В воздухе повисла гнетущая тишина. Кацуки думал о том, что ему делать дальше. Если уже сейчас проявились такие сильные симптомы, а они прошли лишь половину пути, то потом будет хуже, сильно хуже, будет вообще чудом, если он сможет нормально жить. Жизни, когда он будет лишь лежать, когда он будет бесполезной подопытной крысой, которая уже ни на что не годна, но убивать жалко (любят всё-таки, а ещё законом запрещено), он не хочет, презирает такую жизнь всем своим естеством и инстинктами, которые вообще работают выборочно, но зато охуенно. Интересно, как можно умереть в их условиях? Не снимать же скафандр, ну такой себе кайф умирать от асфиксии, когда в воздухе кислород всё-таки есть, но его мало. Кацуки не фанат мучительной смерти, да и вообще не особый фанат суицида. А тут он вспоминает, что природа-матушка, въебать бы ей, подарила ему прекрасную способность — взрывы. На лице невольно появляется довольный оскал, или что-то ещё, Бакуго вытаскивает свою руку из рукава, двумордый дёргается и внимательно следит, как кошка следит за летящей перед ней мухой, готовая бросится в любой момент. Кацуки скалится ещё шире. Он побыстрее будет.       — Эй, двумордый. Будешь трахаться с кем-то, кто не так крут, как я, — приснюсь и выебу тебя так, что не встанешь потом. Шото резко встаёт. Раз. Оскал сменяется на полную горечи улыбку. Пот концентрируется на пальцах, готовый убить своего создателя. Тодороки подрывается. Кацуки качает головой. Два. Двумордый открывает рот. Бакуго ухмыляется. Три. Грудная клетка взрывается. Шото впервые в жизни рыдает, а крик раздирает горло.