Это всего лишь ханахаки...

Пытаясь не вслушиваться в голос Такао и машинально закидывая трехи в кольцо, Мидорима отчаянно старался подавить кашель, раздиравший грудь и уже подобравшийся к горлу. Получилось... После очередного сглатывания колючего комка кашель отступил, но Шинтаро не обольщался, знал, что это ненадолго. А пока можно передохнуть и снова задуматься о том, когда же все пошло наперекосяк... Поначалу Мидорима принял это за симптом простуды, но после очередного приступа с шоком, страхом и непониманием рассматривал на ладони влажные мягкие лепестки. Он плохо разбирался в цветах, но не узнать их не мог. Именно нарциссы когда-то со смехом притащил ему Такао, в кои-то веки посмотревший Оха-Асу и узнавший гороскоп того дня для Раков. Шину тогда было дико неловко, уж очень самодовольно и насмешливо улыбался Такао, но талисман был необходим, и пришлось принять цветы. И эти самые цветы заполонили его легкие, не давая нормально дышать и вылетая изо рта с каждым приступом кашля. Как бы он не отрицал, но в душе все равно знал, из-за кого это началось. Из-за неугомонного напарника, который сейчас слишком уж часто и подолгу крутился около Мияджи-старшего. Третьегодки уже покинули клуб, но Такао каким-то образом уговорил Мияджи почаще присоединяться к ним, чтобы просто покидать мяч. И эта настойчивость настораживала Шина, будила подозрения, что Такао попросту неравнодушен к Мияджи. Больно, горько... Лишнее доказательство, что Шину суждено умереть от безответной любви. Какая ирония – он, Мидорима Шинтаро, и любовь, да еще и неразделенная... По крайней мере, ему недолго мучиться, врачи, качая головами, дали неутешительный прогноз: где-то до конца весны, то есть еще всего лишь пару-тройку месяцев. Ведь лечить эту болезнь так и не научились... – Мияджи-сан, давай еще разок сыграем! – звонкий голос Такао разнесся по залу, заставив Шина вздрогнуть и очнуться от мыслей. – Ладно уж, так и быть, – проворчал Мияджи, но в противовес словам бросил на кохая мягкий взгляд. Шин отвернулся, поправил очки и, стискивая зубы, взял очередной мяч. Вот только кашель таки одолел его, и он спешно вышел из зала, провожаемый встревоженным взглядом Такао и понимающим – Мияджи. В туалете Шинтаро долго откашливался, выплевывая скользкие, мокрые от слюны лепестки. И красноватые от крови... Прикрыв глаза, он тяжело вздохнул, едва снова не подавившись от першения в горле. Смыл лепестки в унитазе, ополоснул лицо и руки и вернулся в зал. Почти не глядя на кольцо и, как робот, закидывая одну трешку за другой, Шин пытался вспомнить, с чего вообще начались его чувства, когда именно... Может, после Дня Святого Валентина? "– Эй, Шин-ча-а-ан... Ты чего отказываешься от шоколада? Только не говори, что считаешь, будто брать шоколад надо только от любимого человека, – Такао нахально высыпал многочисленные коробочки прямо на мидоримовскую парту, бесстрашно игнорируя злобный взгляд напарника. Шин, конечно, знал, что общительный и обаятельный Такао нравится многим – и девчонкам, и парням, – но видеть перед глазами доказательство этого... увольте. – Забери свои подарки отсюда, вот что, – распорядился он. – Да ладно тебе, Шин-чан. Можешь взять какой-нибудь, не оставаться же тебе без подарка в такой день. – Не нуждаюсь. Такао прищурился, сгреб свертки и кинул один растерявшемуся Мидориме. – Держи, Шин-чан. – Я же сказал... – Пф-ф-ф, ну, считай тогда, что он от меня, – Такао прыснул и подмигнул..." А возможно, после дня рождения Куроко? "– И для вкуса я добавил сушеные грибы... А что, не надо было? – растерянно спросил Химуро, использовавший талисман Мидоримы в готовке. – Ахахаха, Шин-чан, видел бы ты свое лицо, – заржал Такао, хватаясь за живот при виде раздувающего ноздри, как заправский бык, Мидоримы. – Зато ты можешь съесть всю кастрюлю, и твой талисман окажется внутри тебя. Долю секунды Шин действительно раздумывал над этим, но опоздал. Мурасакибара одним махом ополовинил посудину и лишил Шинтаро последнего шанса. Такао снова заржал, опрокинувшись на пол и утирая слезы. Остаток дня прошел для Шина как в дурном сне, но перед выходом из дома Кагами Такао притормозил напарника. – Вот, Шин-чан, держи... – как-то смущенно протянул он что-то на ладони. Дыханье Мидоримы перехватило, когда он разглядел гриб, спасенный Такао. – Это не целая упаковка, но хоть что-то... – Спасибо, Такао, – выдохнул Шин, бережно беря талисман, и был награжден искренней, лучистой улыбкой Такао..." Или еще раньше, после Зимнего Кубка?.. "Вот чего Шинтаро надеялся больше никогда не видеть, так это слез Такао. Впервые тот не смог сдержаться, и впервые Шин сам подошел к нему в раздевалке, привлекая к себе и позволяя выплакаться на своей груди, пока бережно обнимал и ронял слезы на черноволосую макушку. Семпаи уже вышли к тому времени, и никто не был свидетелем их слабости. Такао мертвой хваткой вцепился в форму Шина, глотая всхлипы и слезы и безнадежно пытаясь успокоиться. – Ничего, Такао, это не последний наш шанс, вот что. – Знаю, Шин-чан, но... – Такао глубоко вдохнул, беря себя в руки, и поднял голову. Мидорима невольно засмотрелся на блестящие серебристо-голубые глаза с горящей в них мрачной решимостью. – Мы станем еще сильнее и сможем победить в следующий раз. Да, Шин-чан? – Да, Такао..." Или же перед Новым Годом? "– Шин-чан, ты серьезно будешь один на Новый Год?! Почему? – Родители уезжают по работе, Такао. – Нет уж, Шин-чан, так не пойдет, – категорично заявил Такао. – Тогда я приглашаю тебя к нам, отметишь со мной и моей семьей. – Не стоит, Такао, мне и дома нормально будет. – Ничего не знаю. Отметим у меня. – Такао... – Решено! Значит, я говорю родителям, что ты придешь? Ты же знаешь, что они очень хорошо к тебе относятся. В голосе Такао слышалась искренняя радость, и Шин просто не смог решительно отказать, как планировал. – Ладно, так уж и быть, вот что..." А еще был день рождения самого Такао... "– Слушай, Шин-чан, а давай вместе сходим в парк аттракционов? Я давно хотел пощекотать себе нервы американскими горками... Шинтаро содрогнулся. Однажды бывшие сокомандники, когда они еще в Тейко учились, затащили его на эти горки. После позорного обморока и продолжительной тошноты Шин поклялся, что ноги его не будет в пределах километра от этого ада на рельсах. – ...все никак не получалось, а тут такое совпадение – и выходной, и моя днюха! Шин покосился на возбужденного Такао и мрачно подумал, что, возможно, за эти годы организм стал покрепче и такого позора больше не будет... – Ладно, вот что. – О, круто, спасибо, Шин-чан! – довольный Такао накинулся с обнимашками..." Или когда они день за днем оттачивали тот финт? Или после ежедневных встреч, прогулок и игр на площадке неподалеку от их домов летом? А может, и вовсе еще тогда, в летнем лагере? "– Не будь я таким потным, даже на ванну бы наплевал, – выдавил Такао, устало раздеваясь. Тренировки были адскими. – Что угодно за постель... – Постель будет только после ванны, Такао. – Да знаю я... Черт, сил никаких не осталось. Вот и горячая вода. Со стоном блаженства, от которого у Шина мурашки по телу проскакали, Такао опустился в воду и откинул голову на бортик. Стараясь не смотреть на обнаженного напарника, Шинтаро устроился рядом. – Как же хорошо-о-о... Слушай, Шин-чан, чесслово, я даже встать не смогу... – И что? – подозрительно прищурился Мидорима. Такао умоляюще уставился на него. – Донесешь меня до комнаты? – Ни за что! – Ну не будь букой, Шин-чан... Я же катаю тебя на рикше, неужели ты не сможешь разок помочь мне? – При чем тут вообще рикша, Такао? – У тебя тоже есть ноги, однако я катаю тебя на рикше; а сейчас я устал, как хрен знает кто, а ты не хочешь мне помочь. – Логика у тебя странная, вот что, – Шинтаро закатил глаза, стараясь не обращать внимания на обиженную моську Такао. Но тот выглядел действительно очень вымотанным, и Шин задумался..." Неужели еще тогда он начал влюбляться в Такао? Уж очень быстро сдавался, оправдываясь тем, что Такао слишком настырный и проще согласиться, чем объяснять, почему нет. – Шин-чан, ты чего задумался? – вторил его мыслям Такао, и Шин не сразу вспомнил, где они. – Пойдем домой? Ты уже забросил свою норму трехочковых. Он что, и впрямь считал?! – Да, идем, Такао. Казунари нахмурился. Что-то Мидорима в последнее время какой-то потерянный. И слишком часто отлучается в туалет... Тут Шин кашлянул, не сдержавшись. – Шин-чан, ты не заболел часом? – Нет, Такао, со мной все в порядке. Но Казунари продолжал внимательно присматриваться к нему. Что-то тревожило, какие-то нотки безнадежности в голосе... И Казу хотел, чтобы Мидорима доверял ему так же, как он сам доверял Шину, и рассказал о том, что его беспокоит. Да еще сердце тревожно колотилось, словно предчувствуя что-то нехорошее. Естественно, Шин промолчал. И молчал весь следующий месяц, пока из него не полезли бутоны... С самого утра самочувствие было хуже обычного, дышать стало гораздо тяжелее, а кашель не прекращался даже по ночам. Чего ему стоило скрывать это в школе, сам бог не ведал, наверное. И за этими проблемами он совершенно забыл, что сегодня выпускной третьегодок. – Шин-чан, пойдем, – Такао потянул его к семпаям. Шин посмотрел на опечаленного напарника и пошагал следом. Все-таки он тоже привязался к семпаям. Мияджи, Оцубо и Кимура наигранно улыбались, разговаривая с одноклассниками, уже бывшими, и наставляя кохаев. – Мияджи-сан, но ты ведь будешь приходить на наши игры? – Такао требовательно впился глазами в Мияджи. Тот зарылся ладонью в смоляные пряди, взлохматил и хмыкнул. – Конечно, буду. Так просто вы от меня не отделаетесь. Заодно посмотрю, не потеряете ли вы форму, и если да... Ананасы будут вас ждать... – Мы тоже обязательно будем приходить, если сможем, – подтвердил Оцубо, похлопав Мидориму по плечу. Шин рассеянно кивнул, поправляя очки и пытаясь скрыть злость при виде столь откровенной симпатии Такао к Мияджи. Судя по всему, разделенной симпатии. Стало больно, грудь раздирало ревностью и кашлем, но он терпел. Вскоре семпаи покинули школу, уже насовсем, и Такао, грустно улыбаясь, предложил развеяться и поиграть. Шин только кивнул, как его скрутил спазм. Зажав рот, он быстро кинулся в туалет, не замечая ломанувшегося следом перепуганного Такао. Залетев в туалет, Казу услышал, как в кабинке давится кашлем Мидорима. Сильно, страшно... – Шин-чан, что с тобой?! Ты заболел, что ли? Сквозь мутную пелену слез Шинтаро смотрел на плавающие в унитазе окровавленные бутоны. Чертовы врачи, говорили же, что до конца весны время еще есть! Но бутоны доказывали другое: осталось совсем немного... Еще чуть-чуть, и полезут распустившиеся цветы, окончательно перекрывая дыхание. Хорошо, если у него есть пара недель, которые он может провести с Такао... Вытерев рот от крови, он вышел из кабинки, сразу же наталкиваясь на обеспокоенный взгляд серо-голубых глаз. – Шин-чан, какого хрена? Ты заболел, а мне ничего не сказал. Что?.. – Все в порядке, Такао. Казу, стиснув зубы, наблюдал за подошедшим к умывальнику Мидоримой. Упрямый Шин-чан... Казу давно уже заметил, что он скрывает что-то, но не думал, что все так серьезно. И теперь пытался понять и скрыть охватившую панику. – Просто небольшая простуда, вот что, – пояснил-таки Шинтаро, всей кожей чувствуя недовольство напарника. – Не ври мне, Шин-чан! – резко ответил Такао. – Ты уже давно скрываешь... кашель, судя по всему. Никакая простуда так долго не тянется, особенно если учесть твой фанатизм в плане здоровья. – Такао... – Что с тобой, Шин-чан? Но Шин не мог, просто не мог ему сказать. Да и что тут скажешь? "Я люблю тебя, но скоро умру от ханахаки, потому что знаю, что это безответно?" Даже в мыслях это звучит нелепо. Поэтому Шин только покачал головой. Казунари психанул и, пытаясь сдержать сопливые причитания о том, как сильно он беспокоится и хочет быть рядом и помочь всем, чем может, поспешно покинул школу, оставив Мидориму мрачно думать о безрадостных перспективах. Целую неделю Такао дулся, не подозревая о том, что их время стремительно истекает, пока прямо во время обеденного перерыва на крыше, куда смягчившийся Казунари затащил напарника, Шин не зашелся в кашле, отхаркивая кровь и цветы... – Нет... – расширенными глазами Казу смотрел на задыхающегося Мидориму и отчаянно пытался осмыслить происходящее. А Шин так же отчаянно силился сделать вдох. Он чувствовал, что все... Наконец ему удалось вздохнуть, но пришлось невероятным усилием сдержать очередной приступ, уже подкативший к горлу. – Шин-чан, это же... – Это всего лишь ханахаки, Такао... Цветы... Ханахаки... Шин-чан влюблен в кого-то, безответно влюблен... – Кто, Шин-чан? Ты признавался? Постаравшись сделать невозмутимое лицо и не смотреть на рухнувшего рядом на колени Такао, Мидорима отрицательно мотнул головой. – Идиот, а вдруг это взаимно? – выругался Казунари. – Нет... – выдавил Шин и поспешно закрыл рот. – Откуда ты знаешь? – Ему нравится другой, – не сдержался Шин. – Ему? – оторопел Казу, ощутив прилив робкой надежды. – Так, ладно... Он говорил тебе об этом, ну, что ему нравится другой? Нет? Тогда откуда ты можешь быть уверен? Но Шин уже не мог говорить, сотрясаясь от разрывающего кашля. Неужели это его последние мгновенья?.. Лицо все моментально понявшего Такао болезненно исказилось, и он обхватил Мидориму за шею, уткнувшись носом в плечо. – Нет, Шин-чан, нет... Почему ты раньше мне ничего не сказал? Почему ты вообще такой скрытный? Идиот Шин-чан... – Такао... – хрипло выдавил Шинтаро, позволив себе наконец крепко стиснуть Казунари, скользнув руками по спине. Дышать уже было практически невозможно, и перед глазами все плыло от нехватки кислорода. Из горящих огнем легких рвались наружу цветы... – Черт, Шин-чан, я думал, у нас будет еще много лет впереди, думал, мы поступим в один универ после школы, я бы даже постарался ради этого. Я... я хотел бы быть с тобой все это время... Как друг и... не только... На секунду Шину полегчало, словно болезнь решила дать ему шанс. – Не... только?.. Такао смутился, но терять ведь уже нечего, верно? Точнее, он вот-вот потеряет самое важное в своей жизни, того, кто врос, въелся в него, своего Шин-чана... – Я люблю тебя, Шин-чан, – прошептал он, по-прежнему пряча лицо на плече Мидоримы и не видя его ошеломленного вида, распахнутых глаз и раскрывшего в глубоком вдохе рта. – Что ты?.. – Люблю тебя и не хочу терять, Шин-чан. Знаю, что безответно, но... – Бакао, – позвал его Шинтаро, чувствуя упоительное головокружение от неожиданного, но такого желанного признания и от заполнившего очистившиеся легкие кислорода. Теперь и Такао заметил, что Мидориму больше не трясет от сдерживаемого кашля, наоборот, он вдыхает полной грудью. Казу резко вскинул голову, уставившись на столь редкую улыбку Шина. – Шин-чан?.. Ты... – и тут до него дошло. – Быть не может... Шин-чан, неужели ты... меня... – Да, Такао. Казу едва не задушил его в объятьях, когда наконец осознал и поверил. Подумать только, он едва не потерял любимого из-за его скрытности! Кстати, об этом... – Что еще за "ему нравится другой", Шин-чан?! – Ты постоянно увиваешься за Мияджи-саном, – голос Мидоримы похолодел. – Чего?! Да нихрена! Это были их последние дни в клубе, с нами, вот и хотелось больше времени провести вместе. А ты тут навыдумывал. – Навыдумывал? С Оцубо-саном и Кимурой-саном ты и вполовину столько времени не проводил, сколько с Мияджи-саном. Такао гневно отодвинулся, но был удержан сильными руками. Поэтому просто прищурился и ткнул кулаком в плечо. – Прекрати нести чушь, Шин-чан. Шинтаро открыл было рот, но так ничего и не сказал. Пытаться переспорить Такао... гиблое дело. Казу ухмыльнулся, приблизил свое лицо к его. Помедлил немного и коснулся губами в нежном поцелуе. Ему было наплевать, что совсем недавно Мидориму выворачивало наизнанку, что их первый поцелуй с привкусом крови, ему просто было необходимо почувствовать Шина рядом – здесь и сейчас, – убедиться, что он не... что Казу его не потеряет. Шин сразу перехватил инициативу, хоть у него и не было опыта в поцелуях. Но это нисколько не помешало ему запустить в горячий рот язык, переплести с языком Такао, прикусить губу... Пройтись ладонями по спине и проникнуть под рубашку, вызывая дрожь и стон. Затащить к себе на колени, притирая всем телом. И почувствовать нахлынувшее на обоих возбуждение... В любое другое время Шин категорично отказался бы делать это на крыше, равно как и в любом другом месте школы, но сейчас все рациональные мысли сделали ручкой, оставляя лишь возбуждение и желание стать еще ближе к любимому, почувствовать, поверить, что жив. Оттащив Такао за угол, чтобы со стороны входа их было не видно, Шинтаро прижал его к стене и впился нетерпеливым, жадным поцелуем. Казу и не думал, что он может быть таким, этот хладнокровный фанатик гороскопов. Но долго думать не вышло, мысли поплыли от накатившего желания, от жара рук и губ Мидоримы. Они скользили руками по изгибающимся телам друг друга, оглаживали напрягающиеся мышцы, стискивали упругие ягодицы, залазили под одежду. Оставив Такао в одной рубашке, Шин терпеливо подготовил его и, подхватив под задницу, приподнял, насаживая на себя. Намертво стиснув ногами его поясницу, Казу пережидал, пока пройдет боль. А после осталось лишь наслаждение долгожданной близостью... Мощные толчки, горячие руки, жадные губы, стоны, вскрики, пошлые шлепки и хлюпанье – все смешалось... – Шин-чан, ты впервые прогулял урок, – хохотнул Такао, немного неуклюже наклонившись за сумкой. Поясница ныла, но он не отказался бы повторить. – Из-за тебя, вот что. – Ну уж нет, нечего все сваливать на меня! Сам же потащил меня за угол! – А ты не сопротивлялся, – парировал Мидорима. – О, а тебе хотелось бы? – хитро улыбнулся Казу. – Можем попробовать в следующий раз. – Такао! Расхохотавшись и увернувшись от подзатыльника, Казу быстро поцеловал его и, насвистывая, направился к выходу с крыши. Шин, слегка улыбнувшись, последовал за ним, чувствуя одно на двоих счастье.