Подпалённые надежды

      — Рюноскэ, позови Ацуши, — Чуя докуривает сигару, тушит её об бедро рядом сидящей девушки, которая настолько не соображает, что происходит, что криво улыбается и смотрит своими мутными-мутными глазами в глаза Накахары, — А эту либо подкинь кому-нибудь, либо пусть отоспится.       Вокруг много дыма и запаха перегара. Алкоголь не столько элитный (как само заведение) сколько обычное пойло за бешеные деньги. Мимо, шатаясь из стороны в сторону, ходят совсем ещё мальчишки и девчонки, которые залазят на колени к любому, кто потянет их за край коротких шорт. Какие же они омерзительные раз позволили в один день накачать себя наркотой и лечь под хуй знает кого, — скажете вы. У них не было выбора, — ответит вам Чуя.       И ведь действительно, выбора у них не было: либо умри, либо иди работай проституткой.       — Хигучи, забери эту, — Акутагава понимающе кивает, — ему бы тоже была, — да и есть, — противна компания этих… скотин, — плавным движением руки подзывает к себе помощницу, хотя скорее личную пешку, — и позови Ацуши.       Хигучи появляется откуда-то из середины толпы, поправляет рубашку, стирает с щеки размазанную помаду, поправляет сбившийся хвост и фальшиво-приятно улыбается. Она выглядела не лучше этих разнополых шлюх и ощущает себя точно так же — её был в праве нагнуть любой, только цена у милой блондинки была подороже. А ещё её обычно снимает Акутагава Гин — сестрёнка Рюноскэ, которая собственно, и находит всю ту дурь, что гуляет ядом в крови у малолеток. Ну нравятся ей блондинки с яркой помадой, что поделать.       — Пошли, — Ичие не церемонится: хватает девушку за плечо и тянет на себя. Да, у той мозги в каше. Да, Хигучи противно к ней прикасаться, но это, — как ни крути, — её работа. От подстилки несёт приторно-сладкими духами, перегаром и чем-то травяным, и это безумно раздражает. — Прошу её простить.       — Вы как-то часто стали брать Ацуши, — стоит Ичие уйти, таща за собой девушку, как Рюноскэ произносит, немного нахмурив тонкие брови (да, они у него есть, просто слишком тонкие, — плохо растёт волос). — Неужто понравился?       — Тебе то какое дело? — Накахара ухмыляется, делая глоток вина, так любезно ему предоставленного, тем самым допивая его. Лёгким, даже плавным движением, мужчина откидывает рыжие пряди чёлки назад. — Ревнуешь?       Оба знали, что нет. Что Рюноскэ, как в общем-то многие сейчас, утратил способность чувствовать. И такие вещи, как «ревность», ему кажутся далёкими и чуждыми. Странными. Чуя способность к чувствам сохранил и сохранит. Ему сложно представить свою речь без этой безэмоциональности. К тому же, смотря на Рюноскэ, который и брови-то хмурит по привычке, нежели по действительно по эмоциональному желанию, это его решение лишь укреплялось.       Да, он из высшей ячейки общества. Да, под ним тысячи людей — города, целые страны. Но это не значит, что он будет как тот мудак-Осаму, лишивший себя эмоций и тем самым продливший свою жизнь. Омерзительно.       Чуя чувствует, ненавидит, сожалеет, сочувствует, плачет, кричит от бессилия, любит. Чуя живой, а не кукла с видимостью искусственной жизнью.       Ацуши тоже был живым.       Для того, чья судьба была умереть от передоза в первые дни, он прожил долго, намного долго и продолжает жить; Чуя не даст ему умереть. Для того, чья судьба быть «зверьком», он улыбается слишком прекрасно, пускай это и видит только Накахара. Чуя не сожалеет, что успел прибрать мальчишку к своим рукам.       — На-накахара-сан?       У Ацуши волос нелепо подстрижен. Ацуши до неприличия худ; Чуя знает об этом лучше других. А ещё у него глаза — кошачьи, с немного вытянутым зрачком; у людей таких просто не бывает.       — Что ж, — Накахара медленно поднимается с насиженного места, хрустит шеей, подходит к Ацуши и ухмыляется, оттягивая немного тёмную майку, открывая ключицы, на которых красуется парочка засосов; Накаджима (такая же у Ацуши фамилия?) заливается краской, — на этом моменте я тебя оставлю.       — К этому всё шло с самого начала, — Акутагава подпирает щеку. Он ни капли ни удивлен.

***

      — Привет, — Чуя щёлкает замком, теперь их никто не потревожит, улыбается, знаете, приятно-приятно — ласково, нежно, — обнимает, утыкаясь носом куда-то мальчишке в грудь. От него пахло хозяйственным мылом, сыростью и чем-то пряно-травяным, чем пахло ото все них, малолеток. — Я скучал.       Вот они снова наедине в пустой комнате, куда никто не войдет. Вот они снова в объятиях друг друга. Вот Ацуши снова смущенно, слегка подрагивая, улыбается. Чуя не может оторвать от этой улыбки глаз — она прекрасна, но ещё прекраснее губы, которые в ней растянуты. Бледные, едва розовые с яркими красными трещинками. Накахара так и чувствует их мягкость и вкус на своих собственных губах… лишь позже понимая, что привстал на носочки и поцеловал Ацуши сам.       Их поцелуй лёгкий, едва ощутимый и… сладкий. Приятно сладкий, затягивающий. Не хочется отрываться друг от друга. Чуя слышит, как мальчишеское сердце делает кульбит, чувствует, как, не зная что делать, мальчишка сильней сжимает объятья. Он так по этому скучал.       — Я-я, — мальчишка делает шаг назад, шлёпается на кровать и закрывает рот ладонью. Его щёки пылают ярким пламенем, а глаза лихорадочно блестят, — т-тоже скуч-чал.       У обоих была необъяснимая тяга. Их тянуло магнитом друг другу: Чую к милому мальчику, Ацуши к защитным, крепким объятьям. Их тянуло друг к другу, и Чуе это нравилось. До безумия. До одури. Ему так нравилось ощущать этот голод, эту тянущую печаль, это огорчение. Боже…       Накахара уверенно делает шаг вперед, залазит к мальчишке на колени. Так, знаете ли, удобней. Так, знаете ли, можно целовать уверенней, сплетая языки. И Чуя использует возможность — целует, мокро и жадно.       Ацуши жмурит глаза, неловко отвечая. Он ощущается слишком светлым среди порока, в котором давно потонул, — жизнь потопила. Чуя не может оторвать от него взгляд, он хочет запомнить всё: как тот рвано дышит, как слегка затуманились его глаза от накатывающего возбуждения, как он бегло проводит языком по губам, зализывает ранку — подарок Накахары.       Запустить руки под слегка большеватую майку, провести рукой по лопаткам, укусить за шею, оставляя собственнеческую метку, — всё ощущается правильно. Мальчишеские стоны, которые он пытается заглушить, закусив губу, в том числе. Слабый толчок в грудь, — Накаджима опрокидывается спиной на кровать, — и Накахара, пошло ухмыляясь, нависает сверху.       — Ты прекрасен, — это тоже настолько привычно говорить, что кажется Ацуши даже не смутился.       На пол летит майка, за ней жилетка и рубашка. Одежда сейчас излишня. В ней нет смысла. Есть только здесь и сейчас, есть только они, только горящие глаза напротив. И снова поцелуй, от которого сносит голову.       Это влюблённость.       Это одержимость.       Это похоть

***

      — Знаешь, — Чуя бережно пропускает между пальцев белоснежные пряди. Ацуши кажется уже немного дремал, поэтому его отклик, — сонное «М?», — прозвучал достаточно тихо. — Я договорился с ублюдком-Осаму.       Накаджима дёргается, как от удара током.       Быть не может, что Накахара действительно пошёл на это… ради него, что он действительно хочет его выкупить. Его, чёрт возьми! Таких хороших людей просто не бывает. Ацуши хочет верить, что встретил ангела, облачённого в чёрное, который запивает печали красным вином и протягивает руку помощи маленьким мальчикам.       — Пара дней. — Чуя выдыхает, немного устало потирается носом о родную макушку. — Тебе осталось побыть здесь ещё пару дней. Мне нужно подделать кое-какие документы.       — Д-документы? — Ацуши немного зевает, говорит шепотом, боясь спугнуть момент.       — Мне нужно… поменять твою фамилию. На мою.       Поменять фамилию — поменять жизнь.       — Я-я… н-не нужн-но… было… - это так волнительно, неловко. Мысли путаются в голове, и Ацуши хочет поднять голову, взглянуть в голубые омуты глаз своего... - парня? любовника?... мужа? - но боится сделать лишнее движение.       — Давай спать, Накахара Ацуши. - Чуя, будто чувствуя настрой мальчишки, сильней обнимает его, улыбаясь.

Теперь всё точно будет хорошо.