На собственных крыльях

       Рука под серой перчаткой гладкая, отдаётся прохладой по кончикам пальцев. Диппер проскальзывает пальцами дальше, проводя ими по венкам под серостью, насколько возможно обхватывает запястье, проталкиваясь глубже. Кому обжигает холодом, со всех сторон начинается сдавливать, и Диппер замирает.        Когда-то давно, — Пайнсу кажется, что это было давно, — эти перчатки были чёрными, Дипперу издалека угадывался переплетающийся узор кожи. Перчатки были гладкими, но слишком жёсткими. Диппер помнил каждое прикосновение ими, — как паучьи ножки, пальцы захватывали лицо, дергали за плечи, давали щелчки. Пайнс всегда дёргался, стоит этим рукам возникнуть перед лицом, извиваясь, вновь хватая его.        У Билла словно фетиш. Запах кожи вбирался в нос каждый раз, и губы чувствовали гладкую, без изъянов, но такую не нежную поверхность. Фетиш Сайфера был странный, с послевкусием некой горечи после каждого ухода. Сайфер прижимал руки к его рту, насмешливо вкрадчиво-тихо произнося свои оригинальные приветствия.        У Диппера не было фетиша на перчатки. Поэтому он не любил эти действия. А ещё он не любил послевкусие таких встреч, особенно тогда, когда сейчас и встретиться особо не получается.        Пальцы скользят вниз, выбираются из серой перчатки, проводят по запястью, прижимаются в район пульса. Диппер знает, что так неправильно. И щупать пульс, и жить. Поэтому пальцы уходят с запястья, но прохлада от Билла остаётся на кончиках, забираясь под ногти и осадком оставаясь в сердце.        Впервые в жизни Билл остаётся таким холодным. Диппер не мог не признать, что это его не радует. От такой холодности по коже пробегают мурашки, и в голове осознание, что лучше было когда-то давно, когда лицо Билла не было искажено в полной отстранённости.        Летние каникулы проходят размеренно, больше не существует тех былых приключений. Нет, что-то от них осталось, но это катастрофически не хватает. Это не каждодневные скачки из одной пропасти в другую, из мира в мир. Это, скорее всего, балансировка. То, что не даёт затеряться в своих мыслях — а было ли это? За девять месяцев отсутствия и не такое покажется. Да и в конце концов Диппер смог получить поездку обратно, свой второй дом.        Диппер пропустил тот момент, когда Орегон, когда северо-западный штат стал для него вторым домом. Домом, в который он летит на собственных крыльях.        Теперь нет особой нужды начинать утро с дневника. Он знает его наизусть, каждое слово на каждой странице. Но… к чему эти знания, когда все тайны магического городка Америки были раскрыты за всё лето? Сейчас было не к чему лезть за потрёпанный переплёт, к порталу между двумя мирами, правда, с немного приоткрытой дверцей. Через щёлку ничего не видно, но ветер пробирается нещадно через сантиметры.        Но на неделях происходит что-то. Диппер скучал, но дверь не впускала в его мир чего-то такого, от чего мурашки по коже обязательно пробегали бы.        Их четырнадцатое лето можно назвать долгожданным. С ожиданием в миро едущем автобусе, где передние места почти что пустовали, во рту появляется привкус горечи. Горечи от того, что прошлого лета уже не будет. То, от чего они захлёбывались вечерами от восторга — закончилось, всё давно изведано. Диппер ощущал на своих пальцах старые страницы дневника, в голове старые приключения. В давнем предвкушение вкус ягод появляется на кончиках языка — Мэйбл с замиранием сердца шепчет про черничные блинчики из старой кафешки такой же старой ленивой Сьюзен. Диппер понимает, что прошёл всего лишь год, что все не могли постареть сильней. Но от произошедшего никто не отказывался. Все стали старше буквально за секунду.        Маленький городок на северо-западном штате Соединённых Штатов унёс за собой в последний день лета большой секрет. Всполохи паранормальной активности, шелест старых страниц, формирование обществ — всё ушло в лету, обратилось в камень. Остались лишь седые пряди, и Диппер случайно обнаружил их на макушке сестры. Всё обошлось, всё ушла так же резко, как и появилось.       Родителям не было смысла рассказывать. И за прошедшее Диппер стал покрываться сомнениями. Но седые пряди среди каштановых волос возвращали в действительность. Они были тонкой нитью, которую можно дёрнуть в любую минуту, и дверь приоткроется. Тихо.       Без скрипа.        И до мурашек.        Хижина Чудес осталась той же. Та же самая упавшая на крышу буква. Та же спальная комната на чердаке с заменённым витражом. Теперь на нём нет зловещего треугольник — солнечные лучи проникают через жёлтое стекло, спускаются на пол между кроватями. Диппер ещё больше признаётся себе, что скучал по этому месту, и, стоя около зеркала, перебирал между пальцами ту самую прядь.        Диппер обнаружил её зимой, совершенно случайно, в отражение стекла в своём классе. На самой макушке, среди других, еле проглядываемая.        Почти незаметная метка, оставшаяся после Била Сайфера. После той войны, длившейся неизвестно сколько.        После лета жизнь в городе возвращалась в прежнее русло. Диппер с Мэйбл хоть и не присутствовали во время разборки хаоса, их двоюродные дяди задорно сообщали о продвигающихся делах. Поэтому к началу лета дети застали городок совершенно… другим.       Всё было по-новому. Некоторые здания совершенно не подходили под старые фотографии, и лишь Хижина Чудес оставалась прежней, будто её и не трогало ничего. В ней всё также полно туристов, замысловатые, но и одновременно не имеющие смысла статуи, картины.        Диппер с надеждой хотел увидеть старых друзей — рыжего вихря за кассой не обнаружилось, и только бывший знак вопроса, одиноко стоящий около автомата со сладостями.        Дипперу кажется, будто ничего не менялось. Будто всё осталось, как прежде. Без противостояний, но с некой частичкой волшебства.        Даже злость никто не показывает. Они всё отпустили.        Диппер гордился этим.        Гравити Фолз оличается от Пьемонте. В Калифорнии Дипперу кажется, что его возможности ограничиваются походом в школу. И лишь нередкие выезды куда-то за пределы своего города заставляют ему сделать большой вздох. Калифорния — страна возможностей. Америка сама по себе одна большая возможность, Диппер это чувствует и ему всё равно кажется, что насладиться сполна он этим не сможет. Ни в Калифорнии. Но зато в Штатах.        Воздух в Калифорнии пропитан дымом. Диппер всегда чувствует тоску и узел в своих лёгких, в сердце. Пьемонте не тот город, в котором бы ему хотелось прожить всю свою жизнь. Это место, с множествами людьми, с огромным количеством чего-то непонятного в некоторых моментах, не даст ему такого спокойствия, которое он получает в Орегоне.        Пьемонте по сравнению с Гравити Фолз был целым материком. Но и Гравити Фолз всё равно нельзя назвать маленьким — в большинстве случаев из-за лесов. В Калифорнии такого не было, а штат Орегон остаётся незаполненным городами до самой восточной границы. Дипперу иногда кажется, что если бы он захотел, то дошёл бы по лесу до самого Айдахо ни разу не заблудившись.        В Калифорнии были запутанные тропинки, а в Гравити Фолз, наоборот, будто бы они сами распутывались перед Диппером. Мэйсон честно старался не говорить об этом, но Гравити Фолз будто расступался перед ним, давая шанс узнать себя получше. И внутренний компас исправно работал куда бы он не пошёл. Это была гордость. Тихая, не показываемая никому. Но Мэйбл читала его по эмоциям, они всё-таки близнецы, и паранормальная активность у них в крови. Пайнс- старшая всегда могла узнать его по эмоциям, и всегда шутила, будто бы читает мысли. Диппер не обращал на это внимание. Пока все малого возраста, все пока верят чему-то.        В Калифорнии были нередкие в городе деревья, а в Орегоне — целый лес. Он был виден отовсюду. Он куполом проходил по периметру городка, будто старался защитить от всех, от внешнего мира, пряча в себе ту часть неизвестного, где всё мистическое на самом деле существует. Диппер помнил каждое приключение в этом лесу, а Мэйбл горела желанием пойти туда в поход. Но двоюродные дяди всячески отказывали им. Хоть зло и было побеждено, опасность всё ещё могла существовать. Это и разочаровывало и пугало одновременно. Никогда не осторожные близнецы во всю старались сохранять дистанцию, пока в первый раз Мэйсон не решил нарушить вымышленные границы.        Краски в Гравити Фолз было найти сложно. Практически невозможно. И от этого легче не становилось. В магазинах, да, Диппер не спорит, было всё нужное. Но нужные на данный момент краски не обнаруживались ни в одном. А в Гравити Фолз не было так много магазинов.        Диппер укладывает голову в покат плеча, чуть елозит макушкой по твёрдому камню, смотрит вверх, где над головой солнце слепит глаза. На улице, как и всегда, было тепло. Диппер не помнил ни единого дня, когда над городом сгущались тучи и дождь непрерывно лил несколько часов. Тут будто всегда было лишь солнце, и никогда не было ни унылых дождливых будней. Будто купол на самом деле возвышается над городом. Только его не видно и, наверное, никогда не получится увидеть.        Мэйсон ловит своим сердцем лесную магию. Он так скучал по ней, что невольно хочется уйти глубже в леса, позабыть свою старую-добрую Хижину Чудес и, навсегда оставшись среди зелёных цветов, дойти до границы с Айдахо. Дойти до востока и, наверное, никогда не возвращаться обратно. Потому что лесная магия так и тянет Диппера.        Но он не уходит с места. Не покидает залитую солнцем поляну, чувствую своей спиной холод камня. Сколько бы его не тянула лесная магия, здесь, совершенно в паре метров от вечнозелёного леса, что-то не даёт ему покинуть родное место. Хижину Чудес, и сам Гравити Фолз.        Ему почему-то кажется, что если он уйдёт отсюда, оторвётся от холодного камня, ему будут шептать на ухо со смешинками в голосе о его ошибках.        На воде играют блики солнца. Диппер опускает в баночку кисть, отмахивает от неё чёрный цвет и, выдыхая, закусывая губу, окидывает чёрный цилиндр. Краски — совершенно любые, начинающиеся с обычной акварели, которая по мнению Диппера тускнела на безжизненном сером камне и заканчивая парочки тюбиков акрила — валяются на дне портфеля, а между ними, в перемешку, кисточки разных размеров и пару маркеров. Дипперу сложно было искать всё это. И если говорить честно, он нашёл лишь только маркеры, и то не все, которые хотел бы. Мэйсон не хотел показывать своё уныние, и Мэйбл подоспела как раз во время. Её давно забытые краски были ещё одним солнечным лучом в мире Диппера.        Цилиндр Сайфера приобрёл краски. И это было единственное цветное место на все его почти два метра ростом. Диппер аккуратно поместившись у него на плечах, с одним единственным тюбиком акрила в зубах и с огромным чёрным пятном на запястье, лихо закрашивал чёрным серость. Такое желание у Диппера было спонтанным, почти необдуманным. Немедленным прорывом эмоций, которые потребовали немедленной реализации.        Диппер никому не говорил о такой срочности. О его желание побыстрей забрать у Мэйбл её краски и убежать. Но он всё делал осторожно, чтобы не выглядеть подозрительным в глазах той семьи, которая унесла вместе с ним большую тайну в виде седых голов.        У Билла Сайфера при жизни волосы были ярко-жёлтыми. Будто солнце. Они ярко бросались в глаза среди блеклости мира, в который он насильно затаскивал других людей, сжимая их ворот одежды и тяня на себя, до треска ткани. У Диппера ткани не трещали, но он всё равно попадал в тот другой мир, в котором ему хотелось быть меньше всего.        Кисточка щекочет ему запястье, и он смешивает гуашь с акварелью над своими венами. Он зачёрпывает из белой баночки краску, осторожно ставит её себе на колени, чтобы не упала и, смешивая край чёрного пятна на своём запястье, раскрашивает серые волосы Билла итак серой краской. Но она кажется ярче на фоне камня.        Диппер хочет, чтобы у Сайфера тоже было напоминание об этой войне.        Как и у всех жителей городка в виде седых прядей на голове.        Хотя Биллу Сайферу незачем вспоминать этот момент. Он всё равно не сможет этого сделать — его мысли затвердели, превратились в камень. Вместе с телом.        И вместе с чувствами Диппера. Он скучает по демону. Скучает настолько, что приходит к нему каждый день в лес, на ту самую поляну, где Билл стоит, покрытый растениями почти до самых колен.        И ему кажется, что ничего другого он больше не испытывает.        Лишь небольшую боль в районе сердца и вечную скуку.        Которая собирает преследовать его всю жизнь.